Главная arrow Всё arrow История arrow Балкария 
Все |0-9 |A |B |C |D |E |F |G |H |I |J |K |L |M |N |O |P |Q |R |S |T |U |V |W |X |Y |Z

Всё История Балкария

Этюды о Балкарии

Оглавление
Этюды о Балкарии
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5
Страница 6
Страница 7
Страница 8
Страница 9
Страница 10
Страница 11
Страница 12
Страница 13
Страница 14
Страница 15
Страница 16
Страница 17
Страница 18
Страница 19
Страница 20
Страница 21
Страница 22
Страница 23
Страница 24
Страница 25
Страница 26
Страница 27
Страница 28
Страница 29
Страница 30
Страница 31
Страница 32
Страница 33

ЭТЮДЫ ИЗ ТУЗЕМНОЙ ЖИЗНИ

I
Когда месяца полтора тому назад я писал статью «Два слова к туземной интеллигенции»*, я не думал, что она окажется голосом вопиющего в пустыне. Говорил я в ней о том, что Кавказ, не как объект войны, а как страна, населенная людьми, которые жили, волновались и думали, имели свои обычаи, свой строй и зачатки самобытной государственности, — этот Кавказ лишен не только истории, но и каких-либо намеков на нее. Сотни томов написаны, например, о покорении одной только Чечни или Дагестана. В них изо дня в день проходит жизнь дивизий, полков и батальонов. Порывшись, можно найти даже указания на то, где в тот или дру¬гой момент находилась любая рота, какой аульчик она брала, сколько было убитых и раненых и какие кто получил отличия. В этих описаниях, правда, то и дело мелькают слова: «кабардин¬цы», «чеченцы», «ичкеринцы», но из содержания книги не видно, чтобы они занимались чем-либо, кроме драки. И, прочитав с сот¬ню страниц, привыкаешь смотреть на этих чеченцев, кабардинцев и пр. как на какие-то дерущиеся машины, для которых безразлич¬но, что ни колоть, лишь бы была возможность подраться. Сейчас они дерутся с русскими, потому что поблизости случились рус¬ские. Если же вам интересно знать, что они делали, когда русских не было, — ответить нетрудно: дрались, должно быть, друг с дру¬гом. Таковая в двух словах история Кавказа, как она представля¬ется в наши дни!
Не знаю, как вас, а меня подобная «история» мало удовлетво¬ряет. Думал я, когда предлагал нашей интеллигенции заняться своей народной поэзией и поискать в ней ответов на многие жгучие воп¬росы прошлого, что и других туземцев она тоже не удовлетворя¬ет. Но оказалось, что я ошибся: вот уже почти 2 месяца, как статья напечатана, а в «Казбеке» не появилось ни одной сказки, ни одной песни. Отчего же это?
Происходит это — я так думаю — оттого, что в наш практиче¬ский век занятие собиранием и переводом песен и сказок может показаться совсем пустым делом. Как это я, учитель, врач или офицер, стану вдруг собирать, записывать и переводить песни, стану тратить на сказки время, которое, говорят, стоит денег? И из-за чего все это? Чтобы потом напечатать и тем способствовать собиранию материалов для какого-то там историка Кавказа, ко¬торый неизвестно когда явится, да и явится ли еще когда-нибудь вообще? А между тем... пока туземцы о себе молчат, не-тузем-цы о них пописывают. И как пописывают! Недавно мне попалась в руки одна книжонка, трактующая о чеченцах1. Удивительные све¬дения сообщает нам автор названной книжонки об этом народе.
 
Оказывается, что чеченец — это совершенно особенное суще¬ство, на человека вовсе не похожее. У него нет совершенно нер¬вов, он не знает, что дурно и что хорошо, ему незнакомы ни дружба, ни любовь, даже к своим собственным детям. Прочел я эти строки и призадумался. По-видимому, для автора что чече¬нец, что кабардинец, что еще кто-нибудь другой в том же роде — все равно. Сегодня он пишет о чеченцах, завтра возьмет да и напишет о кабардинцах...
Не знаю, может, против чеченцев у автора книжонки и есть какой-нибудь особенный зуб, но вряд ли много лучше думает он и о других «басурманах»2. Книга находится в обращении уже не¬сколько лет, и никто из чеченцев еще на нее не ответил, следова¬тельно, косвенно с ней согласились. Может быть, скажут, что на всякое чиханье не наздравствуешься, что перлы, рассыпанные ав¬тором, безвредны уже по своей очевидной предубежденности и озлобленности. Совершенно верно. Кто знает Кавказ хоть немно¬го, тот разберет легко, что в ней правда, а что нет. Но много ли таких? А для массы прочитавших эту книжонку так и останется в памяти, что чеченца нельзя даже назвать животным, потому что и животному не чужда любовь к своим детенышам, а есть он ка¬кое-то исчадие ада, обитающее в С. Восточном углу Кавказа, которое самое лучшее было бы истребить, а не баловать, — как это иногда теперь делается, — именем человека!
О книге этой я вспомнил недавно, когда мне рассказали об одном случае, бывшем этим летом в горах Баксана, в Урусбиевском обществе. Молодой горец, таубий Измаил Урусбиев3, застрелил нечаянно из ружья своего двоюродного брата и так был поражен этой смертью, что тут же покончил с собой. Обстоятельства этой грустной истории таковы, что ее следует рассказать поподробнее.
Муса и Измаил Урусбиевы были не только братьями по крови, но еще и молочными братьями4: одна грудь их выкормила. До 13 лет они прожили вместе в одной семье и за это время так привыкли и полюбили друг друга, что дружба и близость не прервались и после возвращения под отчий кров. Это лето они проводили вме¬сте на горных пастбищах под Эльбрусом. В тот день, когда про¬изошла драма, о которой я хочу рассказать, Измаил охотился с утра на туров. Под вечер, когда он спускался уже к хутору, ему встретился Муса, и между братьями, как это часто бывает у гор¬цев, возник шуточный спор о меткости глаза. Измаил просил Мусу положить шапку, а Муса предлагал попасть сначала в камень, а потом уже требовать папахи. Измаил согласился, но в то время, как он снимал ружье с плеча, раздался выстрел, крик и. Муса лежал мертвым. Что сделалось с Измаилом — передать трудно. Мальчишка пастух, бывший свидетелем всей сцены, говорил, что он был похож на помешанного. Когда он убедился, что брат убит им и надежды на спасение нет, он отошел на несколько шагов, зарядил ружье, но прошло более 10 минут, прежде чем ему удалось изловчиться и выстрелить в себя. Пуля попала в грудь, но, несмотря на рану, Измаил подошел к брату и со словами: «Ну, Муса, теперь
 
уже недолго, скоро я буду с тобой!» — лег около него. Между тем на выстрелы и на крики мальчика начал сбегаться народ с соседних кошей. Измаил все время находился в памяти и сохра¬нил присутствие духа до того, что вспомнил о своих мелких дол¬гах и просил передать часы брату. Мысль, что он, убийца, еще жив, тогда как брат уже умер, терзала его невыразимо. Он просил окружающих, из любви к нему, дать револьвер или кинжал, гово¬ря, что если бы теперь он и остался жить, то все равно позора ему не снести и при первом же случае он покончит с собою. Несколько часов длилась эта ужасная агония. Но вот раненый уз¬нает, что послали в аул за родными. «Как, — говорит он, — придут еще из аула смотреть на мой позор? Будут говорить: вон лежит Урусбиев, убивший своего брата. Неужели Бог меня не услышит и не даст мне умереть спокойно?!» И здесь начинается сцена, при одной мысли о которой кровь стынет в жилах. Повторив о пистоле¬те и по-лучив отказ, Измаил начал собственными руками разди¬рать рану и рвать на куски внутренности и, спустя полчаса, истекая кровью, умер.
Пусть этот случай послужит маленькой иллюстрацией к сло¬вам упомянутого нами автора, что чеченцу (туземцу?) недоступ¬ны какие-либо порывы бескорыстной дружбы или любви и что под каждым его поступком скрывается пружина корыстолюбия или личных выгод. Измаилу Урусбиеву нечего было бояться. Речи о преднамеренном убийстве быть не могло, тем более, что был свидетель смерти Мусы. Но мысль, что он, братоубийца, будет жить, тогда как брата уже не будет, что ему придется видеть горе матери убитого и чувствовать себя причиной ее слез, — так на него повлияла, что он не выдержал и последовал за братом.
А сколько еще других таких же безвестных Измаилов скрыва¬ется в аулах по горам и ущельям, сколько еще примеров того, что и под черкеской бьется горячее, преданное и благородное сердце! Но все это покрыто пеленой! Мы молчим, и жизнь наша иллюстрируется лишь теми небольшими объявлениями, которые десятками попадаются на последних страницах официальных га¬зет: «Пропал мерин гнедой масти, грива налево, без тавра и пр.».
До каких же пор будет длиться это молчание и почему мол¬чим мы? Неужели нам нечего сказать о себе и живется нам так хорошо, что лучше и не надо? Или, быть может, затрудняет лите¬ратурная обработка, недостаток времени для того, чтобы ею за¬няться? Но в этом случае весь материал может быть присылаем на мое имя в редакцию «Казбека», и пусть автор будет уверен, что встретит во мне участие и самое горячее желание помочь нашему темному брату. Наши интересы общие, и делу мы слу¬жим одному. Быть может, вместе нам удастся сделать что-ни¬будь и пролить луч света на туземца и его жизнь, о которой пока писали и пишут лишь в духе мерзенькой книжонки.

ЭТЮДЫ ИЗ ТУЗЕМНОЙ ЖИЗНИ
 
После 2-месячного перерыва вновь стали выходить «Матери¬алы для изучения и решения поземельного вопроса в Нагорной полосе Терской области» Н. П. Тульчинского5. Вновь замелькали строчки с малопонятными для большинства публики словами: «бе-генда»6, «ортакъ»7, «эмчек»8 и с рядами «скучных» цифр. Но для нас появление «Материалов» составляет эпоху. При маломаль¬ском знакомстве с условиями жизни туземца, невольно поражаешь¬ся обилием в ней всякого рода «вопросов» — вопрос поземель¬ный, вопрос сословный, школьный, — (ведь тоже вопрос, хоть он и не звучит так складно, как первые два) и масса других мелких. Объединяет всю эту толпу вопросительных знаков один общий, который и выражает собой неопределенность самого существо¬вания туземца — «вопрос туземный»9. Со стороны смотреть, эти вопросы явление очень любопытное и созданы они, по-видимому, для того, чтобы людям с «независимым положением» и серьез¬ным складом мыслей было о чем потолковать на досуге. Но по¬ставьте себя на место туземцев, и вы получите, что сумма реше¬ний современных вопросов сконцентрируется у вас в один — воп¬рос будущего: «быть или не быть?».
Остановимся хотя бы на поземельных делах. И скотовод, и хлебопашец живут землей. Она для них все и является главным объектом и их интересов, и их споров. Но ни одну секунду не должен он забывать, что над ней тяготеет знак вопроса! Ни ку¬пить, ни продать, ни заложить! Возникли недоразумения — обра¬тись в горский суд. Но что делать, если и его решение не удовлет¬ворило? Знак вопросительный! Предположим, что я живу своим клочком. Я не желаю ни продавать его, ни закладывать, покупать новых — тоже. Казалось бы, чего тут еще? Увы, и я тут не избав¬лен от гнета вопросительного знака! Я буду вечно жить под кош¬маром грядущего «решения», и вечно меня будет преследовать мысль, что по этому решению мой участок попадет в чужие руки, а мне отведут другой. И вот я начинаю каждому приезжему в аул задавать один и тот же неизменный вопрос: нет ли хапаров?*
Увы, хапаров нет!
Правда, с другой стороны, какой египетский труд разобраться во всей этой путанице земельных отношений, столь не похожих на те, которые установлены правом культурных народов. Заклад пе-
* Новостей.
** Автор, насколько нам известно, имеет в виду частную собствен¬ность некоторых привилегированных фамилий, но мы этой «односто¬ронности» в труде г. Тульчинского не видим, хотя охотно дадим место всякому возражению в интересах полного разъяснения этого, в высшей степени важного, вопроса.
К сожалению, г. Шаханов на этот раз очень лаконичен, что, впро¬чем, объясняется тем, что он еще не получил окончания первой части «Материалов». (Примечание редакции газ. «Казбек». — Сост.)
 
ремешан с арендой и длится десятки лет, фамильные земли, про¬данные много лет тому назад, могут быть выкуплены старыми владельцами у новых за ту же цену, даже помимо желания этих последних. Всюду обычай и ни клочка документов! И в этом хаосе мелькнули вдруг «Материалы» г. Тульчинского! Вот в этом смыс¬ле появление их и составляет эпоху.
До сих пор земельным вопросом если и занимались, то под сурдинку, и труд г. Тульчинского является первым опытом обсуж¬дения его в печати. Собственно говоря, название «Материалов» мало к нему подходит. Это не «Материалы для решения вопро¬са», а самое его решение. Правда, решение это, на мой личный взгляд, страдает некоторой «односторонностью»**: незаметно для самого себя автор впал в роль прокурора одной из заинтересо¬ванных сторон, и это-то отсутствие объективности и составляет главный недостаток его труда10.
Нельзя согласиться и еще кой с чем в «Материалах». Сюда относится, между прочим, теория образования частной собствен¬ности в горах, а также высказанный в них взгляд на горские суды. Впрочем, касаться всего этого мимоходом в «Этюдах» не место. Труд г. Тульчинского серьезный, и отвечать ему надо серьезно же, а для этого следует подождать окончания выхода если не всех «Материалов», то, по крайней мере, той их части, которая касается горских обществ Кабарды11.
Но во всяком случае, нельзя не сказать г. Тульчинскому спасибо. Много труда и времени поглотили его «Материалы», и в каждой их строчке звучит любовь к делу и искреннее желание пролить свет на этот запутанный вопрос. Заслуга г. Тульчинского велика и в том еще отношении, что труд его не остался под спудом и его живое слово, надо надеяться, заставит высказаться по этому же предмету и кой-кого из туземцев, интересы которых так или ина¬че «Материалами» затронуты, а это единственный способ разоб¬раться в этом наиболее хаотичном и наиболее жгучем вопросе будущего наших гор.

*   * *
Недавно мне случилось присутствовать на одной туземной свадь¬бе в ауле.
Большой двор был почти вплотную заполнен народом. Вдоль стен, на камнях, сидели старики, молодежь стояла группами, пе¬реговариваясь с толпой девушек, как-то робко забившихся в один из углов. Под мерные удары ладошей, под звуки гармонии, выво¬дившей однообразно-печальный мотив старинного танца, по сво¬бодной площадке двора двигалась девушка. Чем-то грустным, какой-то затаенной заботой веяло от этой худенькой, почти дет¬ской фигурки. С полуопущенными руками, с наклоненной голо¬вой, почти машинально выделывала она знакомые с детства фигу¬ры и так же машинально вернулась на место. Ее сменила другая. Эта улыбалась, но ее глаза, устремленные куда-то вдаль, говори-
 
ли о том, что мысли ее далеко. О чем она думала? Что таилось у нее там, глубоко, на душе? Скажет ли она кому-нибудь это?!
А гармоника играла, ладоши хлопали, и девушки все танцева¬ли, танцевали и танцевали...
—    Надинь! Нравится вам? — послышалось с балкона по-русски.
—    Нет, я ожидала большего. Слишком однообразно: и музыка и танцы! — ответил женский голос.
Но вот музыка смолкла. Гостям, русским из соседней Калы, хозяин вынес стаканы с чаем. Это был богатый и влиятельный го¬рец, и желание угодить важным гостям было написано на его лице.
—    Кучук! — обратился к нему один из гостей. — Отчего же они не поют? Разве у них нет своих песен?
—    Нет, песни у нас есть. Если хотите, можно сказать. В группе стариков задвигались. Подошла молодежь, круг сомкнулся и один из старцев запел. Протяжно и заунывно пел он об отдаленных временах богатырей-нартов, об их громких делах, о жизни, чуж¬дой лжи и измене. Ему вторил хор так же заунывно, так же гну¬саво. Все приутихло. Девушки забились еще глубже в угол и, робко прижавшись друг к дружке, впились глазами в певца.
А вдали могучий горный хребет, залитый пурпурными лучами заходящего солнца, смотрел на эту горсть своих сынов, такую бедную и жалкую, и, как бы вторя унылой песне, шептал: «Все это было, было, прошло и не вернешь тех людей!».
—    Послушайте! Да ведь это Бог знает что! Ни мотива, ни...
—    Гнусавят!
—    Нет, ха, ха, ха, вот так пение!
—    Вы только послушайте, хор, хор-то каков!..
Увы, они не поняли! Здесь все было им чуждо. В танцах мало огня, в мелодии мало жизни. Они ожидали большего, — оказа¬лось неинтересно. Да, они не поняли, что здесь выливалась вся горечь тяжелой, безотрадной жизни без надежды, без малейше¬го просвета в будущем. Но не мы ли виноваты в этом?

ЭТЮДЫ ИЗ ТУЗЕМНОЙ ЖИЗНИ

IV

Помнится, в первом этюде я говорил о том, что туземцы упорно молчат, и убеждал их писать о себе. Но вот на днях мне попалась статья туземца, и я вижу, что надо сказать еще несколько слов о том, как туземцу писать не следует.
Статья озаглавлена «Последствия калыма»12. Содержание ее в 2-х словах, следующее: в 1895 году владикавказская консисто-рия13 сделала распоряжение об уничтожении калыма среди пра¬вославных осетин, и осетинский народ был очень доволен. «Но, к сожалению, в непродолжительном времени требование калыма возобновилось с прежней силой 300 600 р.». Автор удивлен и
 
негодует. Калым вреден, его уничтожили, осетинский народ был весьма доволен, и вдруг такой пассаж: «требование калыма во¬зобновилось с прежней силой»! «Нельзя ли, — говорит он, — найти меры на такое прочное уничтожение калыма, чтобы никакими поворотами невозможно было возобновить его».
Что калым вреден — с этим никто не спорит. Что для большинства трудно его выплатить, что за неимением денег приходится умы¬кать невесту, а это поддерживает у осетин нежелательный взгляд на женщину; что осетинки невежественны, а пока невежественны они, будут невежественными и их дети, т. е все тот же осетинский народ — со всем этим я согласен. Готов согласиться даже и с тем, что, говоря словами автора-туземца, «поучительная жизнь об¬разованных матерей, отражаясь в привязанных к ним детях, мог¬ла бы выработать в них более благовоспитанных и полезных лю¬дей». Но вот с тем путем уничтожения калыма и увеличения в Осетии благовоспитанных людей, который он предлагает в своей статье, согласиться «решительно невозможно». Консистория унич¬тожила его бумагой, а он оказался учрежденным не бумагой, а обычаем и потому вышло конфузное qui pro quo14: все были до¬вольны, а калым продолжали платить по-прежнему. По-видимо¬му, автор думает, что если бы написать еще одну бумагу, то эта уже его добила бы окончательно. Я же, увы, полагаю, что ему пришлось бы вновь удивиться: требования калыма возобновились бы с прежней силой.
Как это ни странно, а автор туземец, плачась на вредные по¬следствия калыма и выражая надежду, что на «статью сию будет обращено внимание», — забыл обратить внимание на то, что де¬лается вокруг него и что делает он сам. Перед своей фамилией он машинально подмахнул слово «учитель», наивно думая, что оно выражает нечто вроде «коллежского секретаря»15 или «титу¬лярного советника»16, иначе он не просил бы других придумать способ прочного уничтожения этого зла, а сказал он его сам.
Ведь автор — учитель. У него есть школа. Десятки детишек, маль¬чиков и девочек, проходят ежегодно через его руки и от него впервые узнают о том, что дурно и что хорошо. Он рассказывает им, быть может, иногда, что их народец и беден и дик, что они будут если не из числа первых, то из числа немногих, просвещенных грамо¬той и умеющих отличать правую руку от левой, и что это налагает на них обязанность принести посильную пользу своему народу, как приносит ее он, учитель. Вот тогда бы его ученики, эти чер¬ные и белые головки, выросши, став на ноги и расселившись по своей Осетии, повторили бы по всем ее углам заветы своего учи¬теля и уничтожили бы и калым, и другие вредные обычаи, да так, что «никакими поворотами они уже больше бы не возобнови¬лись».
Вот что я хотел сказать учителю-автору. Еще 2 слова о языке, которым написана его статья. Ведь слог тоже великое дело. Как бы хороша сама по себе ни была мысль, но раз она изложена в
 
смешной форме, результат ее будет совсем не тот, которого добивается автор. Статью, подписанную туземцем, читают уже с маленьким предубеждением и надеждой встретить в ней каких-нибудь «мая», «твая». А когда еще эта «мая», «твая» написаны в семинарском стиле, то выходит совсем карикатурно, и если и обращает на себя внимание, то вовсе не в том духе, как этого желал бы сам учитель-автор.
Мне лично было вдвойне досадно читать «последствия калы¬ма». Досадно, во-первых, потому, что они принадлежат к числу тех немногих строчек, которые пишет туземец о туземцах же, а во-вторых, потому, что туземец этот — учитель. Но может быть, теперь и сам автор желал бы взять их обратно?
*     * *

Не поможет ли мне читатель разобраться в одном эпизоде, свидетелем которого я был недавно?
Дело происходило в ресторане. К одному господину, по-види¬мому немцу, ужинавшему за общим столом, подошли двое — рус¬ский и туземец. Русский поздоровался с немцем и почти сейчас же предложил выпить за чеченцев. Туземец принял тост и чокнулся, но немец запротестовал и начал пушить чеченцев вдоль и попе¬рек. И такие-то они, и сякие-то, воры, мошенники, фанатики. Об исти¬не, вроде той, что все они поголовно разбойники, не стоит и упоми¬нать, но в этой филиппики17 были и такие выражения, которые в печати звучали бы несколько неудобно. Русский защищал, но против¬ник его очень уж разошелся и потому защита хромала. А туземец? Он сидел тут же рядом, и ни один мускул не дрогнул на его лице! Оно, казалось, говорило: «хорошо, что я глух и ничего не слышу!»
Я долго следил за этой сценой. Мне все казалось, что в конце концов и черкеска проявит признаки жизни и скажет немцу два слова, хоть бы таких: «вы знаете, что я чеченец. Думайте о нас все, что вам угодно, но будьте несколько деликатны, не говорите этого так громко и в моем присутствии». И я ждал. Но немец говорил, русский подавал ему протестующие реплики, а туземец рассматривал букет запыленных бумажных цветов, канделябры и фигуру узора на скатерти!..
—    « Скажите, пожалуйста, вы туземец?»
—    « Да».
—    «Чеченец?»
—    « Да».
—    «Неужели же вы могли так спокойно слушать все то, что говорил этот господин, и не считали нужным сказать хоть слово в защиту своего народа?!»
Знаете ли, что он ответил? Полушепотом, как бы извиняясь и боясь потревожить и прервать речь «его», ту речь, в которой ругали чуть ни площадными словами отца, братьев и его самого, он сказал:
—    «Это, знаете, так, промеж себя, дружеская беседа»!!
Что же это такое? Кто мне даст ключ к этому эпизоду? Оче¬видно, к безответственности в печати надо прибавить еще и сло¬
 
весную безответственность.

ЭТЮДЫ ИЗ ТУЗЕМНОЙ ЖИЗНИ

V
Я получил 2 письма от туземцев. Одно от осетина, подписав¬шегося «Авхард»18. Он просит обратить внимание общества и пра¬вославных осетин в особенности на ардонскую семинарию. Дру¬гое от чеченца Н. Н. Этот ничего не просит и ни на что не обраща¬ет внимания. Но сначала несколько слов о самих письмах.
Чем-то хорошим и свежим пахнуло на меня от строк г. Н. Н. Мне показалось, что я читал их уже где-то, что они знакомы мне давно. В каждом слове этого письма чувствуется такая страстная жажда деятельности, такое искреннее желание помочь чем-ни¬будь своему темному собрату, что, читая его, невольно прощаешь автору все те странности и преувеличенности, которые при дру¬гих условиях звучали бы ходульно и фальшиво. Видимо, автор принадлежит к числу тех людей, которые говорят то, что дума¬ют, и пишут, что говорят. И в этой-то черте, быть может, и кро¬ется причина того светлого впечатления, которое производят на читателя его строки.
Г. Н. Н. спрашивает меня, между прочим, что ему делать, как применить свои знания с наибольшей пользой для народа. Он го¬тов пожертвовать собой. Жертвовать собой, конечно, не надо, но фраза моего корреспондента вовсе не так наивна и бессодер¬жательна, как то может показаться с первого взгляда. Просидеть 10—12 лет на школьной скамье, получить высшее образование, добиться положения, денег, а затем бросить все, зарыться в аул на жалкое жалование сельского учителя и жить там в глуши, без поддержки и общества, с одним лишь сознанием святости дела, которому служишь, — не значило ли бы это пожертвовать собой? Эта жертва настолько велика, требует столько душевных сил и самоотвержения, что и я не решаюсь даже о ней говорить. Но ведь наш туземец так беден, так беспомощен, что есть тысячи способов быть ему полезным и не жертвуя собой.
Выйдите часов в 7 утра на бульвар. Город еще не проснулся, ма¬газины заперты, но бульвар не пуст. То на одном, то на другом конце его вы заметите группу рваных черкесок, как-то беспомощно озирающихся по сторонам и не знающих, как себя держать среди чуждой им обстановки. А между тем не простое любопытство привлекло их сюда: у всех их есть какое-нибудь дело. Вон проходит мимо них офицер. Черкесы зашевелились и почти набросились на него. Послышались гортанные звуки нерусской речи: офицер — тузе¬мец. Но посмотрите, как ему хочется поскорее отделаться от не-з ваных земляков! Здесь ведь не аул! Да и какая тоска с ними возить¬ся! Не прошло и двух минут, как офицер зашагал уже дальше, оставив черкесов все так же беспомощно озирающимися по сторонам.
 
Отчего он их оттолкнул? Он думал: «помоги я этим, они вернут¬ся в аул и расскажут всем, что я устроил их дела. Через месяц моя квартира превратится в базар, а я сам не буду знать ни минуты по¬коя. Обойдутся и так как-нибудь».
Конечно обойдутся, но только как? Объясняясь знаками и кой-какими словами, расскажут они одному из тех ходатаев, которые давно уже поджидают их у дверей суда и конторы нотариуса, кого и о чем хотят просить. Привычной рукой ходатай настрочит на двух листах прошение, получит двугривенный, и счеты конче¬ны. Черкес сложит бережно «бумагу», завернет ее в платок, по¬ложит за пазуху и отнесет в суд или канцелярию. Но знает ли он, о чем хлопочет? Открыть двери своей квартиры для толпы, ходить с ней по судам и конторам конечно трудно. Это значило бы по¬жертвовать если не собой, то своим покоем. Но не надо и этого. Не нянчиться, не отречься от себя для дикаря-туземца нужно, требуется лишь не гнушаться им, не отталкивать, стараться прине¬сти ему посильную помощь — вот о чем говорю я. Это не трудно, по силам каждому, а многие ли из нас это делают?
Но я увлекся. Думаю все-таки, что г. H. Н. понял, что я хотел ему сказать. Быть полезным можно во всем и при всяких условиях, даже на школьной скамье. Помните, что я говорил о наших сказках, песнях, преданиях, о нашем эпосе? Ведь он гибнет, а в нем вся наша связь с прошлым. Если мы его не ценим теперь, то когда-нибудь да оценим, а что если будет поздно, если к тому времени и ценить-то уже будет нечего? Не обезличиваем ли мы себя сознательно сами?
Лично я считал бы, что труды мои не пропадают даром, если бы результатом этих этюдов явилась хоть одна напечатанная ле¬генда, если бы среди ежедневных корреспонденций из станицы стали мелькать корреспонденции из аулов. Для большинства ведь мы все еще загадка, разгадывая которую, одни говорят «черке¬сы», а другие — «разбойники». А мы просим только одного: «не создавайте особого масштаба для оценки наших дел и поступков, смотрите на нас без злобы и ожесточения, так просто и человеч¬но, как смотрите вы на остальных людей».
Совершенно иначе пишет г. Авхард. В его письме нет и тени той экзальтированности и восторженности, которая бросается в глаза при первом взгляде на письмо г. Н. Н., хотя несомненно, что и г. Авхард очень еще молод. В этих двух письмах сказалась вся разница между чеченцем и осетином. В то время как первый чего-то жаждет, ищет, к чему-то стремится, второй деловым, почти сухим тоном говорит, что называется, по существу.
Г. Авхарда поразил следующий факт. Несколько лет тому на¬зад многие, окончив ардонскую семинарию, не довольствовались образованием, в ней полученном, и искали высшего. С некоторых же пор явление это стало наблюдаться все реже и реже и в этом году в академию поехало всего 2-е. Г. Авхард спрашивает, чем все это может быть объяснено, тем более что окончившим курс в семинарии предоставлены права на получение дальнейшего об¬разования, на что есть несколько циркуляров свыше.
    ► 233 А   
 
Г. Авхард обратился с этим вопросом ко мне, но я, к сожале¬нию, в этой области совершенно некомпетентен.

ЭТЮДЫ ИЗ ТУЗЕМНОЙ ЖИЗНИ

VI19

Неделю тому назад в «Казбеке» была помещена статья г. Гап-по20 «Слава Нузала», посвященная отчасти древнеосетинской по¬эме «Алгузиани»21. Оставив в стороне «Алгузиани» — как поэму, значение и ценность которой не только для осетин, но и для ту¬земцев всего Северного Кавказа вообще не подлежат сомне¬нию, остановлюсь на истории самой рукописи.
Меня в ней больше всего поразил следующий факт: до 1840 го¬да рукопись «Алгузиани» хранилась в сел. Нузал в часовне. Осе¬тины ее берегли в продолжение многих веков, но заговорили о ней только тогда, когда она пропала22. «История наша пропала навеки», — говорил народ. К счастью, пропала она не навеки, и не бесследно, но вот что прискорбно и горько: «нузальский ориги¬нал был с портретами царей Осетии и в заголовке рукопись имела раскрашенное изображение самого Алгуза», — а ее-то, как мож¬но видеть из приведенных строк М. Г. Джанашвили, и нет. Но где же она?! «Поэма Алгузиани» — маленькая страничка из скорбного листа наших святынь и драгоценностей. Кавказ богат в археологи¬ческом отношении. Лет 30 тому назад на него налетела толпа ученых, рыли, сверлили, терзали недра «колыбели народов», на¬клеили свою добычу на папки и исчезли так же внезапно, как и появились. Я далек от мысли обвинять их в расхищении, — сохрани меня от этого Бог: среди них есть такие имена, перед которыми я, как туземец, преклоняюсь, да и всем остальным были чужды какие-либо меркантильные побуждения. Но беда вся в том, что они работали не только для науки, но и для какого-нибудь архео¬логического общества. Бусы, позументы, черепки, монеты уло¬жены в картонки, увезены за тысячи верст, принесены в дар му¬зею, занумерованы, поставлены в шкаф под стекло и преданы забвению. И долго потом новгородец, москвич или петербуржец будет скользить по ним рассеянным взором, недоумевая в душе, зачем это набили шкаф подобной дрянью? Каталог говорит: «Мо¬нета времен царя Оса-Багатара». — «Что за Ос-Багатар такой? И имя какое странное! Должно быть, какой-нибудь скифский царек!» А между тем, какую ценность приобрела бы та же монета в гла¬зах осетина, не совсем еще захваченного «кукурузой» и «рудой»!
Москвичи, петербуржцы, новгородцы, даже парижане смот¬рят на наши древности, исследуют, изучают и забрасывают их, но что же остается нам? Ведь нас они касаются гораздо ближе, чем их!
А мы в лучшем случае можем лишь утешить себя мыслью, что об «Алгузиани», например, нам известно следующее: Ну-
 
зальский оригинал, с портретами царей Осетии и раскрашенным изображением самого Алгуза, в 1840 году похищен священником И. Руссишвили!
Несколько лет тому назад у нас во Владикавказе устроился Терский музей. Я в нем не был, но о содержимом могу судить по тем кратким заметкам, которые попадаются о нем в печати: «по¬жертвована гривна времен царя Алексея Михайловича», «пожер¬твован пятак 1798 года». Что же, интересно, конечно, и это. Как интересны москвичу монеты Оса-Багатара. Но где же нузаль-ская-то святыня, где поэма «Алгузиани», эта единственная истори¬ческая рукопись Осетии?! Исчезла ли она окончательно с лица земли или приютилась в одном из тех музеев, где новогородская гривна говорит несравненно больше сердцу, нежели десятки по¬добных рукописей, будь они хоть разъединственные в своем роде. Кто разрешит эту загадку? Где искать для нее Эдипа?23
Археологи не оставили и до сих пор Кавказа. Приезжают даже иностранцы. (Как барон де Бай.) Они не жалеют денег, скупают старые монетки и битые черепки, завалявшиеся среди хлама в сундуках осетин, чеченцев, кабардинцев, и увозят их для своих частных и общественных коллекций. Наш терский музей не распо¬лагает денежными средствами и существует, насколько мне из¬вестно, почти исключительно доброхотными пожертвованиями. Ну а раскопки производить он тоже не имеет права? В летнее время нашлось бы наверное немало охотников прийти ему на помощь в этом деле вполне безвозмездно. А сколько бы других святынь и гордостей, теперь никому неведомых, было бы сохранено и ка¬кое бы значение он приобрел, если бы он стал «Терским» ни по одному только названию, но и по содержимому!
А, впрочем, чего это я так раскипятился!
Не новый ли это вопль в пустыне?

ЭТЮДЫ ИЗ ТУЗЕМНОЙ ЖИЗНИ

VII
Г. Ешевский поместил в «Казбеке» по моему адресу малень¬кую отповедь, в которой уличает меня в каких-то тайных помыс¬лах и ядовитых ухищрениях24. На отповедь эту я не хотел сначала отвечать вовсе, да и мудрено, признаться, на нее ответить! С одной стороны, просьба редакции не переносить полемики на личную почву и полнейшее нежелание полемизировать с кем бы то ни было в этом направлении, а с другой — отвечать «по суще¬ству» столь же затруднительно, как и вести полемику о «лично¬сти» г. Ешевского. В статье его я мог изыскать всего два «факта»: первый — «Я живу в Нальчикском округе уже 13 лет», второй — «Горский быт известен мне не хуже г. Шаханова».
Что я могу сказать на это? — Выразить лишь свое полнейшее удовольствие, да и пожелать еще разве автору дожить там же до
-^Е    !- 235 ч   
 
Мефусаиловых лет25, - а чтобы спорить - да сохрани меня Бог! И так «по существу» мы согласны, лучше всего было бы молчать, и если я теперь не молчу, то лишь потому, что г. Ешевский нашел в моем «Этюде» нечто такое, что является сюрпризом не только для читателей, но и для меня самого, - враждебное отношение к г. Тульчинскому и желание умалить значение его «Материалов».
Прочитав мой III «Этюд», г. Ешевский сказал себе: «г. Шаха¬нов говорит, что появление труда г. Тульчинского составляет эпо¬ху. Но это — лукавство. Настоящая цель этюда — «умалить его значение», и, придя к такому оригинальному умозаключению, сел и написал статью на тему: «Да не безызвестно будет публике, что г. Шаханов-Джанхотов старается бросить тень на ценность само¬го труда г. Тульчинского и ослабить впечатление, производимое этими любопытными «Материалами». Причем не из числа обы¬денных, и, следуя ему, я должен был бы решить, что г. Ешевский недоволен моим «Этюдом» лишь «по-видимому», и, исходя из этого соображения, принести ему благодарность за сочувствен¬ный отклик. Но я боюсь упрека в плагиате.
Г. Тульчинского я не только не «критиковал осторожно», но и не критиковал вовсе. Не критиковал потому, что считал скороспе¬лые ответы на «Материалы» неуместными, сам же я в Нальчике не живу, следовательно, для того, чтобы ответить, должен или поехать туда и собрать кое-что на месте, или же ждать, пока мне вышлют материалы для ответа. В «Этюдах» же говорить о труде г. Тульчинского я считал неудобным еще и потому, что это было бы отступлением от той программы «Этюдов», которой я дер¬жусь. Моя обязанность отметить появление «Материалов» и ука¬зать их значение, что я и сделал. Здесь же мною был высказан и мой личный взгляд на них, причем с выводами г. Тульчинского я не согласился. Но где же тут «умаление значения» «Материалов» и почему это мне непозволительно «свое суждение иметь»?
Отчего г. Ешевский мне не поверил и написал ответ на мои «помыслы» — это для меня тоже ясно: зная, что я таубий, он не мог допустить, что я признаю какое-нибудь иное разрешение зе¬мельного вопроса, кроме сохранения существующего status quo26, и здесь-то вот, неожиданно для себя, потерпел маленькое фиас¬ко — ясновидение на этот раз ему немного изменило!
На этом я и полагаю окончить «полемику» с г. Ешевским. К прискорбию, должен сознаться, что г. Ешевский, как оппонент, мне решительно не по плечу. В печатных строках я вижу лишь то, что напечатано, и поэтому никогда с г. Ешевским не только что не сговорился бы, но и не добился бы толку. А потому почел за лучшее сдаться г. Ешевскому на капитуляцию, признать себя вполне побежденным, заранее согласиться со всем тем, что и впредь ему будет угодно приписать мне и наложить «перст молчания на уста».

*   * *
 
Теперь, конечно, мне ничего больше не остается, как выска¬зать свой взгляд на поземельный вопрос в горах Нальчикского округа и объяснить, почему с выводами г. Тульчинского я не со¬гласился. Но прежде всего спешу оговориться: то, что я изложу ниже, никоим образом статьи г. Ешевского не касается, и с пер¬вой частью «Этюда» имеет лишь ту связь, что ею вызвано. Гово¬рю это из страха перед могущей возникнуть «полемикой».
Из «Материалов» г. Тульчинского вытекает следующее разре¬шение поземельного вопроса в горах Нальчика: земли, находящи¬еся в настоящее время в фактическом владении высшего сосло¬вия горцев — таубиев, следует конфисковать и предоставить в общее пользование. Сделать это надлежит, во-первых, потому, что большая часть их захвачена, а во-вторых, и потому, что тау-бии за потерю своих владыческих прав вполне уже вознагражде¬ны при освобождении холопов. В подтверждение этого последне¬го положения г. Тульчинский в статье «Кабарда»* проводит парал¬лель между вознаграждением, полученным князьями и узденями Кабарды, с выкупной суммой, взятой таубиями, и причем оказы¬вается, что 300 000 руб. больше первых. Здесь извинюсь перед читателями и вдамся в некоторые подробности.
Кабардинские князья и уздени получили 1 175 747 руб.** день¬гами и на 30 000 вещей и движимости. Балкарские таубии деньга¬ми взяли 231 926 руб. и вещей на 200 000 и остальные 1 100 000 исключительно землей (пахотные и покосные участки). Обратив внимание читателя на тот факт, что в горах почти весь выкуп со¬ставляет земля, по оценке на деньги, спрошу: что же бы вышло, если бы теперь эти земли признать за общественные? Не явилось ли бы это равносильным принудительному освобождению зависи¬мых классов почти без вознаграждения их владельцев? Интересно знать, считает ли эту меру г. Тульчинский отвечающей требовани¬ям справедливости.
* См. «Казбек», № 456. ** Цифровые данные взяты из той же статьи г. Тульчинского.
Во-вторых, материальное положение таубиев нельзя и сравни¬вать с положением привилегированных классов Кабарды. Стран¬но, каким образом г. Тульчинский совершенно игнорировал такой крупный факт, как пожалование им свыше 90 000 десятин земли? Считая круглым счетом десятину по 60 руб., что недорого, ибо земля удобная сплошь, выйдет, что за потерю права над холопа¬ми они получили, кроме тех 1 200 000 еще 5 000 000, что в об¬щем составит сумму в 6 200 000 руб. Что же касается земель, полученных таубиями, которые при освобождении оценены в мил¬лион с лишком рублей — то ценность их лишь относительная. Де¬сятина пахотной земли в горах ценится в 2—3 000 руб., но очевид¬но, что это не абсолютная стоимость, а чисто местная стоимость, вытекающая из привязанности горцев к родной земле. Для рус¬ского же или для земельного банка она вряд ли пошла бы и за 15 руб. с десятины. Несомненно, что впоследствии ценность всех
 
этих «биченликов» и «сабанов» падет и в глазах горцев.
Остаются еще те земли, которые г. Тульчинский считает за¬хваченными. Между ними есть большие пространства, но в этих пространствах немало и камней, да вопрос не в том, каковы они и сколько их, а в законности владения ими теперешними хозяева¬ми. Относительно «захвата» говорить трудно. Спор, собственно говоря, может идти не о нем, а о времени, в которое он произо¬шел. В эпоху господства исключительно права сильного иного ос¬нования для собственности не могло и быть. Захваты произошли, но никоим образом не раньше конца прошлого столетия, а для большинства земель момент этот отодвигается в глубь веков. Г. Ешевский говорит, что «многие весьма крупные захваты произошли, так сказать (!), у него на глазах». На подобные обвинения отве¬чать невозможно, ибо они и глухи, и голословны. Поэтому жела¬тельно было бы, чтобы г. Тульчинский указал несколько недавних захватчиков.
Положение массы в горах я никогда не называл легким. На¬против, во всех моих статьях проходит красной чертой указание на крайнюю трудность жизни в горной полосе и в горах Кабарды едва ли не больше, чем где-либо. Единственный выход — это об¬ращение части земли, находящейся в настоящее время в частной собственности — в собственность общественную, но с другой сто¬роны, отчуждение это явится актом крайней несправедливости, если произойдет без всякого вознаграждения ее теперешних вла¬дельцев.
Поземельный вопрос — нешуточный и выяснение его — не игра в бирюльки27. Судьба многих тысяч зависит от того, каким обра¬зом он будет решен, а потому всякое оружие в полемике о нем, кроме фактов, должно быть оставлено в стороне. Возражения же вроде: «Да небезызвестно будет г. Шаханову, что правда все¬гда односторонняя (?!)» — быть может, очень глубокомысленны, но, к несчастью, в данном случае вовсе неуместны, и я слишком уважаю себя и печатное слово для того, чтобы на них отвечать.

ЭТЮДЫ ИЗ ТУЗЕМНОЙ ЖИЗНИ

VIII

Недавно мне попался на глаза странный поезд.
По улицам одного из местечек восточной части области дви¬гался вьючный караван. Маленькие, лохматые лошаденки, похо¬жие больше на ослов, чем на лошадей, шли одна за другой, пону¬ро опустив головы и едва переставляя ноги. На спине у каждой из них болталось по паре плетеных корзинок, кое-как привязанных к самодельному седлу, с боков шли погонщики, завернутые в вой¬лок, в войлочных же шляпах и с большими палками в руках. Кара¬ван двигался медленно и почти без шуму. Изредка лишь раздава-
1 6 Заказ № 84     =-  238  -=    jj^
 
лось гортанное покрикивание, да глухой удар палки по крупу не¬счастного животного. «Тавлинцы»28, пронеслось у меня в уме, и тотчас же больно сжалось сердце. Нищенский, жалкий, глубоко несчастный вид этих дагестанцев-погонщиков вызвал у меня в па¬мяти поэтический образ гордого, смелого, храброго кавказского горца, созданного гениальными русскими поэтами и столько варьи¬рованного потом на все лады. «Черкес оружием обвешан, он им гор¬дится, им утешен... » — звучит в ушах пушкинский стих, а перед гла¬зами исхудалая, тощая фигура, с блуждающими глазами, в руби¬ще, не подпоясанная, почти босая, и палка, которая так нещадно бьет эту крохотную лошаденку, столь же жалкую, как и ее хозяин.
Я остановил одну из кляч. Тотчас же ко мне подбежал один из погонщиков — ее хозяин. В корзинках оказался виноград. Они вез¬ли его горной тропой, через перевал, из Дагестана и находились уже около 7 дней в дороге. В каждой корзине было около 30 фун., а фунт они рассчитывали продать по 6 коп.
Я видел потом, как какая-то русская баба торговала виноград у моего тавлинца. Шел дождик, было холодно, и торговец со¬всем окоченел и съежился. «Один фунт — один шаур один копей¬ка», — говорил он ломаным русским языком, переминаясь с ноги на ногу и засунув руки в рукава. «Один фунт — один шаур», — упорно твердила баба, вертя ладони и растопыривая для нагляд¬ности пальцы. «Зачем так говорить!» — слышался озлобленный голос, — «моя хлеба нету! моя хлеб купить, гора тащил! » Но ка¬кое было дело бабе до того, есть у него в горах хлеб или нет?! Она решила купить виноград на копейку дешевле и настояла на своем: голодный, оборванный тавлинец уступил. Бегом, таща за узду лошадь, догнал он своих товарищей, и долго потом, следя за ним глазами, я видел, как жаловался он им, размахивая руками, да колотя нещадно свою лошаденку. Лошаденка качалась от уда¬ров и опускала еще ниже голову, но трудно сказать, кого мне было больше жалко: ее или ее хозяина!
Тысячи подобных караванов перешли в течение 2-х осенних месяцев через горы к нам в область. Но что дадут они своим хозяевам? На лошадь грузится около 60—70 ф. винограда. Считая по 6 коп. за фунт, это составит около 3-х с половиной рублей на лошадь. Через 3 недели после отбытия тот же караван вернется в родной аул и привезет вместо винограда и фруктов — муку. На¬долго ли ее хватит, и что с ними будет, когда выпадет снег и возить станет нечего?

ЭТЮДЫ ИЗ ТУЗЕМНОЙ ЖИЗНИ

IX
Мой V «Этюд» вызвал статью г. Аслан-Бека «По поводу выс¬шего образования ардонских семинаристов»29. В этой статье г. Аслан-Бек дает ответ на тот вопрос, который через меня месяц
^-с    5_ 239 ч   
 
тому назад задал г. Авхард — почему в этом году поехало из семинарии в академию меньше лиц, чем в прошлом?
Прежде всего, я должен извиниться перед г. Авхардом за то, что поставил его в несколько неловкое положение. Все, что разъяс¬нил в своей заметке г. Аслан-Бек, было мне известно уже из письма г. Авхарда, но по некоторым обстоятельствам написать его целиком, в том виде, в каком получил, — я не мог. Впрочем, ни я, ни г. Авхард и не думали приписывать малое число семина¬ристов, поехавших в академию, их собственному нежеланию, и теперь мне остается лишь загладить свою вину и попросить г. Аслан-Бека ответить еще на один вопрос: почему же в этом году не могли удовлетворить своему стремлению к высшему об¬разованию все искавшие его, если это было возможно в про¬шлом? Не отказавшись ответить, г. Аслан-Бек выяснил бы этим один из самых насущнейших вопросов в этом деле. Статью г. Ас¬лан-Бека, точно так же, как и еще 2 статейки*, написанные тузем¬цами, я прочел более чем с интересом. Повторю еще раз: рабо¬тать на такой обширной и почти нетронутой почве, как туземная жизнь, мне одному не по силам. Г. Аслан-Бек в писательстве, по-видимому, не новичок и мог бы вполне взять на себя труд быть проводником в печати вопросов, вызываемых жизнью Осетии.
Из двух других статей особенного внимания заслуживает кор¬респонденция из Базоркинского селения. Собственно говоря, ста¬тья могла бы быть помечена с успехом не только Базоркиным, но и любым селением области, так как в настоящее время едва ли найдется хоть один аул, который не желал бы иметь школы. Но условия для нее различны: одни богаче, другие беднее и сооб¬разно с этим одни более, другие менее могут обеспечить возник¬новение и содержание школы своими средствами. В Базоркине, например, обстоятельства сложились исключительно благоприятно, так как аул должен получить тысячу рублей от Владикавказской жел. дороги за отчужденную под полотно землю, которых хватит вполне на возведение школьных построек. Г. Г. Б. просит, кроме того, «Общество распространения образования и технических све¬дений среди горцев Терской области»30 не отказать в нравствен¬ной поддержке, исходатайствовать у кого следует разрешение на открытие школы. Я думаю, что «Общество», если бы к нему дей¬ствительно обратились с этой просьбой, приложило бы все стара¬ния к ее осуществлению, так как желание базоркинцев идет на¬встречу его задачам. Я считаю эту коротенькую корреспонден¬цию г. Г. Б. большим шагом вперед в деле поднятия завесы, кото¬рая вот уже много лет покрывает все, что касается туземца и его нужд. До сих пор если в печати и попадались изредка строки, подписанные туземцем, то они касались исключительно осетин, и вряд ли я ошибусь, если скажу, что статья г. Г. Б. является первой
240

* «Военно-Осетинская дорога» Б. Г. «Казбек», № 575. Корреспон¬денция из сел. Базоркинского. Г. В. «Казбек», № 577.
16*
 
статьей об ингушах. Быть может, это начало, и скоро заговорят и кабардинцы, и горцы, и кумыки. Я далек от мысли желать, чтобы это сделалось сразу, все идет своим чередом и на все нужно время. Но я убежден глубоко, что недалек уже тот час, когда и туземец пере¬станет быть неодушевленным предметом, когда и с ним придется считаться, как с человеком, знающим, чего он ищет и чего желает.
*     * *
Хочу передать разговор, который подслушал нечаянно в одну из своих поездок в аул.
На камнях, возле мечети, сидели два мальчика. Старшего я узнал сейчас же. Это был высокий, худощавый юноша, лет 15, сын одного из самых зажиточных жителей аула. Он уже 4-й год как учился в гимназии, и аккуратно каждые каникулы приезжал к своим в аул. Звали его Ибрагимом.
Другой был года на два моложе своего товарища. Порванная черкеска, дырявая папаха, отсутствие пояса — все обнаруживало в нем бедняка. И действительно, нелегко жилось маленькому Кучуку! Но он не унывал, и теперь вот сидел как ни в чем не бывало на камне и постругивал ножичком Ибрагима палку, хотя и знал, что дома его, наверно, уже ищут.
—    Ну и что же, долго ты у нее жил? — услыхал я его голос.
—    Нет, — отвечал Ибрагим. — У этой русской женщины я жил недолго — месяца 3. Отец привез меня к ней и говорит по-русски: «Ну, Ибрагим, я уйду, а ты слушайся ее, что велит, то делай». А сам по-нашему прибавляет: «Смотри, не научись только есть свинины».
Мачьчики засмеялись.
—    Да, хорошо тебе, — заговорил быстро Кучук.— Отец у тебя есть, всего у вас много. Вот теперь ты учишься там, где-то, по¬том через три года приедешь к нам офицером, все будут за тобой ходить, старики посадят вместе с собой. А я все останусь таким же байгушем31, пастухом, как и теперь. А что, в школу берут одних богатых?
—    Зачем богатых? Всех берут!
—    Нет, — печально покачал головой Кучук, — меня бы не взяли. Видишь, у меня и черкески нет, бешмет порван, папаха тоже, чувяки давно уже без подошв. Да, пожалуй, и учиться там труд¬но, говорят все по-русски. Я бы не смог. Где мне!
Мальчик замолк. Я посмотрел на его лицо. Оно было не то что печально, а грустно. Глаза полузакрыты, палочка выскользну¬ла из рук и сам он весь как-то застыл. Казалось, и он видел себя офицером, видел, как и его встречали с почетом старики, как плакала от радости мать. Но не для него все это!
—    Ибрагим! — проговорил он вдруг, и такой тоскою прозвуча¬ло это слово, что товарищ его вздрогнул.
—    Что, Кучук?
—    А ведь ты нас забудешь.
—    Как забуду?
 
—    Так, забудешь, как забыли Али Тусуев, Ахмат Касоев. Ты станешь офицером или там доктором. Будешь получать много денег, дослужишься, почем знать, до полковника. Зачем же ты приедешь к нам? Мы бедны, живем грязно. Зимой у нас холодно, дождь пойдет, в очаг вода льется. Вон твой отец богатый и с русскими знаком, а живет так же, как мы. Разве ты так можешь жить? Я ведь был много раз в русском доме и видел, как они живут. У них хорошо, пол есть, печка, тепло, чисто. Нет, тебе у нас жить нельзя, — уверенно прибавил он. — А все же ты нас совсем не бросай. Место хорошее можно и здесь где-нибудь достать. Родные будут к тебе ездить, может, и я бы приехал посмотреть, как ты живешь. Темирбулат говорил, что там, в го¬роде, есть такие дома, что и наверху ходят и внизу. Вот бы мне взглянуть...
—    Кучу-у-ук! О-о, Кучу-ук! — раздался где-то поблизости звон¬кий голос. Мальчик вскочил.
—    О-о-о, — прокричал он в ответ с такою силой, как будто звавший его был за версту.
—    Иди скорее, отец вернулся, тебя спрашивает, — кричал все тот же голос. — Говорит, почему корову не загнал.
—    Иду-у, — ответил Кучук. — Прощай, увидимся вечером после намаза, — прибавил он уже на ходу Ибрагиму и скрылся в боко¬вой улице.
«Бедный мальчик, — подумал я, идя домой. — Как-то примет его этот Ибрагим, когда он лет через 10 приедет к нему в город посмотреть на двухэтажный дом. Или, быть может, город будет так далеко, что не доехать до него Кучуку. Не отвернется ли от него и этот Ибрагим, как отвернулись уже десятки таких докто¬ров и офицеров?»

ЭТЮДЫ ИЗ ТУЗЕМНОЙ ЖИЗНИ

XI

— «Читал ваши «Этюды», говорил мне на днях один русский, «и, сказать по правде, кое в чем с вами не согласен. Я не пони¬маю, каким образом можете вы закрывать глаза на все отрица¬тельные стороны жизни, осветить которую взялись. Ведь факты всегда останутся фактами. Возьмите любой номер хотя бы того же самого «Казбека», и вряд ли вы не натолкнетесь в нем на сообщение о разбойничьих деяниях, столь любезных сердцу ва¬шему, чеченцев и ингушей. Что вы мне на это скажете?»
Очень грустно, если мнение это не единичное и на многих «Этюды» производят такое впечатление. Больше чем чего-либо стараюсь я избежать односторонности и предвзятости, ибо счи¬таю, что нет ничего бессмысленнее и вреднее системы обеления. Убаюкивать себя и других стереотипной фразой — «все обстоит
 
благополучно» и «мы не только не хуже, но и лучше других» — было бы заслугой весьма сомнительного качества. Что туземец дик, что чувство законности привилось к нему еще очень мало, что среди них находятся охотники до того, что плохо лежит, — все это, к несчастию, правда. Но ведь об этом никогда и не заходит речь; вся соль в тех причинах, которыми эти явления обусловлива¬ются. Разбой делают нашей профессией, на нас самих хотят смот¬реть, как на людей с атрофированным нравственным чувством, с которыми ничего уже поделать нельзя, кроме разве попытки «обез¬вредить». Исходя из этого соображения, и школа является лиш¬ней, ибо что она может дать психически ненормальным нравствен¬ным уродам? Быть может, и на этот раз по моему адресу готов уже сорваться упрек в пристрастии и сгущении красок. Но, к несчас¬тью, я имею неопровержимые доказательства того, что приве¬денный взгляд не есть плод моей фантазии, и в подтверждение его указать на целую книгу о туземцах, из которой приведенные строки почти целиком и процитированы. Где уж тут, следователь¬но, говорить о достоинствах и высоких качествах туземца! Снача¬ла надо похлопотать о признании за ним права называться челове¬ком, а что дальше — там уже будет видно! Это первое.
А второе — и самая цель «Этюдов» выражена мною, очевид¬но, так туманно, что заставляет о себе догадываться. Задачу — осветить туземную жизнь — я на себя взять не могу, хорошо сознавая, что мне одному она не по силам. Быть в курсе жизни всех 5 народностей, составляющих туземный контингент области, — является делом очень трудным для меня и весьма легким для интеллигенции каждого из этих народов в отдельности. Отсюда и «Этюды» имеют главною целью убедить туземную интеллиген¬цию в том, что ее сотрудничество в этом деле более чем необходи¬мо и является той посильной пользой, которую она может принести родному народу и к которой обязывается уже исключительным положением, занимаемым ею среди туземной массы.
И потом — неужели же нам нечего сказать друг другу. Нас мало, мы сильно разрознены, некоторых судьба закинула за многие тысячи верст от родины32. Видеться, поговорить мы не имеем воз¬можности, а поговорить есть о чем. Пробел этот может запол¬нить одна лишь печать. Я не могу понять, что заставляет тузем¬ную интеллигенцию так фанатично молчать? Ведь не красноречие, не блеск, не талант здесь нужны, а нужен тот обмен мысли, без которого невозможно ни одно живое дело, а наше тем более. Что может сделать каждый из нас в отдельности? Силы наши так малы, а задача так велика! И между тем, сколько хорошего, доброго, полезного могли бы мы сделать, если бы не жили так врозь, не рвали между собой связи, да не забывали, что только мы одни и можем вывести нашего, детски беспомощного тузем¬ца из того мрака и невежества, которым он сейчас окружен.
Неужели и это — мечта и должна оставаться таковою?!
 
ЭТЮДЫ ИЗ ТУЗЕМНОЙ ЖИЗНИ

XII

Группа татар-оборванцев33 пришла одним утром на пастеров¬скую прививочную станцию в Тифлис34. Их загорелые лица, головы с пробритой по середине полосой, их одежда, наконец, та стре¬мительность, с которой они вскакивали при входе каждого при¬лично одетого русского, — все обнаруживало в них жителей какого-нибудь затерянного аула, попавших впервые в столь непривычную для них обстановку большого русского города. Старший, почти старик, поглядывал сурово и мало говорил. Судя по его бесстра¬стному лицу, трудно было сказать, о чем он думал, да и думал ли вообще о чем. Рядом с ним сидел мальчуган, почти ребенок. Этот поглядывал с любопытством вокруг: на лавки, столы, стулья, под потолок, на самих урусов35, которых видел впервые так близко и в таком количестве, и которые оказались вовсе не такими страш¬ными, какими он их себе рисовал. Кроме этих двух было еще трое татар, лет 15—20. В них я не всматривался, они сидели в уголке, говорили вполголоса и старались как можно меньше обращать на себя внимание. Но я хорошо запомнил, что всех их было 5.
На следующее утро я застал приемную в каком-то возбужде¬нии. Стоял гул и слышались отдельные голоса: «разве так мож¬но!», «зачем было прямо говорить! ». Беглый взгляд, брошенный на татар, сидевших на прежнем месте в углу, сказал мне, что при¬чиной всему они и что с ними что-то случилось. Что именно — я еще не мог себе отдать отчета, но было несомненно, что беда стряслась.
Но что же такое?
—    «Знаете ли, какой случай», — как бы в ответ на свои мысли услышал я около себя голос, — «товарищ-то вот этих, помните, вчера еще все улыбался? Черный такой, в шубе?»
Я посмотрел: их четверо. Одного недоставало.
—    «Ну?»
—    «Заболел, в больнице остался. Фельдшер ему так и сказал сегодня: «Ну, говорит, тебе брат теперь и ходить не стоит на станцию, потому что ничем там тебе не помогут. Ты уж лучше простись с братом, да с белым светом. Песня твоя спета!»
—    «Да про что вы говорите, не пойму вас! Чем заболел? Поче¬му песня спета?»
—    «Бешенством заболел, водобоязнью...»
Так вот оно что! Я почувствовал, как и меня стала брать дрожь.
—    «Господин, зачем фельдшер так сказал? — обратился ко мне персиянин, исполнявший при бессловесных татарах роль поводы¬ря, — ему брат здесь есть. Брат ночью вовсе не спит, все плакит, плакит. Сегодня утром моя пошел с братом к нему. Он говорит: «давай мне воды!» Немножко вода на ложке положил — нет, нельзя пить! Вода рот близко пошел, голова назад пошел! Пропал теперь совсем! Только разве так можно? Зачем фельдшер брату сказал,
 
что он пропайдет? Брат теперь все плакит. Они далеко прошел, ему здесь никому нету! Их волк кусил... » И слово за слово он рассказал мне их историю. Почти месяц тому назад на кош татар одного из кишлаков Бакинской губернии ворвался волк. Была ночь, пастухи спали. Среди баранов поднялась суматоха, на которую выскочил первым юноша лет 17, тот, что теперь заболел. Волк в это время уже сцепился с собакой, но, увидя нового врага, бро¬сил ее и накинулся на пастуха. Четверть часа длилась эта борьба человека со зверем. Когда пастухи проснулись и помощь подо¬спела, мальчик был уже искусан в нескольких местах. Покусав еще четырех, волк кинулся в соседний кош, где его и пристрелили.
Внешний вид волка, та ожесточенность, с которой он кидался на всех, заставили предположить в нем бешенство, но потерпев¬шие большого значения этому не придали. Когда же они узнали, что их могут отправить в Тифлис, то даже стали прятаться. Так прошло 10 дней, пока, наконец, весть о происшедшем не дошла до пристава, и тогда приказал старшина отправить их немедленно на прививочную станцию. Старшина собирал в это время подать. Сегодня, завтра, послезавтра, день за днем прошло еще 2 неде¬ли и только на 28-й день после укуса попали они в Тифлис. Но было уже поздно!
Пока все это, пугаясь, останавливаясь и подбирая выражения, рассказывал мне персиянин, думы, одна тяжелее другой, прохо¬дили в моей голове. Гибнет молодая жизнь. Семнадцать лет — почти мальчик! Где-нибудь в кишлаке, за сотни верст отсюда, старая, в лох¬мотьях, татарка ждет не дождется его возвращения. Она не зна¬ет, зачем ушли два ее сына и когда они вернутся. Она спрашивает других, но никто не знает больше ее. Пройдут три недели, привив¬ка кончится, больные вернутся в родной аул, но между ними будет только один из сыновей. Какую весть принесет он своей матери?!
А как легко и возможно было спасение! Какой-нибудь неделей раньше — и не было бы этих мук, страшнее которых нет на свете, не было бы и этого безысходного горя матери. Найдись лишь один человек, способный сказать им и их старшине, какой яд в себе они носят и как надо торопиться! Но где взять таких людей? Разве ста¬нет такой человек жить или приезжать в их аул? Где-нибудь в горо¬де, в обществе себя достойных, проводит он свои дни. Жалованье, театр, винт36 — вот его интересы и жизнь. А с теми, бреющими себе полосой голову, он давно уже порвал и научился стыдиться их!
Копя гроши, давали ему образование родные. Сколько раз, сидя по вечерам зимой у очага, среди копоти, грязи и умственно¬го убожества, мечтали они о том, как вернется он в их среду, или получит чин, станет наезжать к ним в кишлак! Сколько планов о том, как он будет учен, будет знать законы. Как станет помогать, за¬щищать их! Народ, правительство смотрело на него тоже как на носителя света и культуры. — Но он не захотел понять всего этого!
Так мимо же, мимо! Напрасна будет борьба с этим бессер¬дечием и эгоизмом, тщетны попытки пробудить в этом сердце раскаяние! Они не поймут, в чем их вина. Они так сытно едят и
 
спят так мягко! Их покой не нарушим, не нарушит его и труп этого мальчишки-пастуха и слезы его матери, и многое, многое другое, горькое и безотрадное, что творится по кишлакам и аулам!

ЭТЮДЫ ИЗ ТУЗЕМНОЙ ЖИЗНИ

XIV
Не знаю, обратили ли вы внимание на один факт, сообщенный не так давно корреспонденцией из Гизели37.
Сходу был предложен вопрос: не желает ли он содержать на свой счет родителей 2-х молодых людей, сосланных за конокрад¬ство в Сибирь. Сход, как это почти всегда бывает в подобных случаях, долго не мог высказаться определенно, пока не нашелся один старик, который и сказал следующее: «Вот этот старик, ко¬торый стоит сейчас с непокрытой головой перед нами, в надежде на помощь, сам был в молодости отъявленным вором и детей научил тому же постыдному ремеслу. Я думаю, надо и его само¬го послать по тому пути, по которому посланы его дети, получив¬шие вознаграждение по делам, потому что он плохой отец детей — скорей он сам виноват, а не его дети! Разве не известно, что у плохого учителя и ученики плохи? Отец же есть первый учитель своих детей». — После этого сход постановил — в просьбе отказать.
Меня поразил озлобленный тон речи этого старика: «Скорее и его самого надо послать туда, а не помогать ему», — говорит он. Отец есть первый учитель своих детей. Каков учитель, таковы и ученики, и обратно: ученики оказались плохи, — значит, плох был и учитель. А отсюда — не стоишь ты того, чтобы подать тебе кусок хлеба, и хоть помирай с голоду, я скажу: поделом, зачем дети вышли плохими.
Что же это такое? Как называется эта логика и эта мораль? Я бы еще понял, если бы вопрос ставился так: о пособии просит человек, который его совершенно не заслуживает. Он сам ворует и прино¬сит нам один вред. Но старик лишь упомянул вскользь о том, что проситель воровал в молодости, а главным образом напирал на испорченность его детей. Сход нашел его рассуждения вполне пра¬вильными и отказал. И вот теперь перед ними загадка: что же бу¬дет делать старик-проситель и его жена? Автора корреспонденции это совершенно не интересовало, и он сообщил лишь о факте.
Было очень трудно найти ключ к этому эпизоду, если бы неко¬торые разъяснения не давала та же корреспонденция из Гизели. Гизельцы, и, как поясняет автор, по преимуществу молодые, ре¬шили упразднить школу грамоты, указывая на платежи и без того слишком большие. Но, старики нашли, что это не так и что школа полезна, и отстояли ее. Вслед за тем на сцену был выдвинут еще один расход: содержание 2 стариков, родителей ссыльных. Сход долго думал. Думал собственно не о том, какой ответ дать, а о том — как ответить. И вот нашелся опять-таки старик, который и указал выход: «Их самих, — говорит, — надо туда сослать, а не помогать
 
им». И все нашли, что это так, и что правильнее будет отказать.
Обстоятельства этого дела для меня темны. Возможно, что просители действительно помощи не заслуживали, что у обще¬ства средств на содержание их нет. Но несомненно, что положе¬ние стариков трудное, так как иначе они бы не обратились за помощью к сходу, да и сход, раз она не была бы необходима, над отказом бы не задумался. Но оставляя в стороне мотивиров¬ку отказа, спрошу: каково их положение сейчас? Ведь надо же чем-нибудь жить? К сожалению, корреспонденция ничего об этом не сообщает, а ограничивается голым фактом, нисколько его не освещая. Интересно бы знать, считает ли г. корреспондент сооб¬щенный факт светлым явлением в жизни Гизели, а решение схо¬да, в той редакции, которая ему была передана речью старика, логичным и гуманным?
ЭТЮДЫ ИЗ ТУЗЕМНОЙ ЖИЗНИ

XVI
Книга, о которой я хочу поговорить в этом этюде, вышла дав¬но уже 2-м изданием. Название и тема ее таковы, что она не может не интересовать каждого грамотного туземца, а между тем — о ней не слышно, ее забыли, а многие и не подозревают даже о ее существовании. Я говорю об «Истории адыгейского народа» Шоры-Бекмурзина Ногмова*38.
С лишком полвека назад, в трудную эпоху перехода от старых порядков к русскому режиму, когда всюду на Кавказе кипела война, когда большинство туземцев бежало от всего русского, а меньшинство думало только о чинах и наградах, нашелся среди них человек, отдавший всю свою жизнь делу, которое не принес¬ло ему ни денег, ни почета и важность которого вряд ли сознавал хоть один из его современников. В течение 20 с лишним лет соби¬рал и записывал Шора Ногмов песни, легенды, сказания, рылся во всевозможных книгах русских и иностранных авторов, ища всюду хоть малейшие черточки, малейшего указания на прошлое род¬ной ему Кабарды.
Сколько здесь надо было труда, энергии, усидчивости и любви к делу! Творить приходилось из ничего, так как никаких письмен¬ных источников не существовало — оставался устный эпос, но и он требовал проверки, и в нем надо было суметь отличить правду от вымысла. Этого труда хватило на всю жизнь Шоры Ногмова, и лишь за год до смерти закончил он свою историю адыгейцев.
* Вот полное заглавие последнего издания: «История адыгейского народа (о кабардинцах), составленная по преданиям кабардинцев, Шоры-Бекмурзина Ногмова, дополненная предисловием и исправленная сы¬ном его Еруст. Шор-Бекмур. Ногмовым». Пятигорск, 1893 г.
«Если я решился на этот труд», говорит он в предисловии, «то единственно из искреннего желания приохотить моих соотечествен-
 
ников к умственным занятиям на поприще науки, которая одна в состоянии показать им все выгоды просвещения и образования». Сколько лет пройдет, прежде чем его соотечественники поймут эти слова!
Полвека, — забыт и Шора Ногмов, и его книги! Прошлым мы не богаты, — сказать вернее, нет его у нас. Начни говорить на эту тему, и тотчас услышишь, что каждая попытка, хотя бы самая неудачная, осветить минувшую жизнь и минувшие судьбы Кавка¬за, — должна быть встречена с благодарностью и сочувствием. А чуть коснется дела — выходит, что вовсе нас это не интересует и что прожить прекрасно можно и без «Историй»!
Книга «о кабардинцах» имеет тоже свою печальную историю. До сих пор она вышла двумя изданиями, если не считать первого ее появления на страницах «Закавказского Вестника». Издание последнее, 1893 года, предпринято сыном Шоры, Ерустаном Ног-мовым, «дополнившим и исправившим» труд своего отца. Как это, право, просто делается! Труды целой жизни, сотня страниц, писавшихся несколько десятков лет, в какой-нибудь месяц не только «дополняются», но и «исправляются»! С мертвыми не церемонят¬ся, а с их письменным наследством и подавно. О том же, что с Ногмовым-отцом действительно не церемонились, — говорит одна мелочь, характеризующая до некоторой степени самый род «по¬правок» Ногмова-сына. В тексте попадаются часто песни, говоря¬щие о том или ином событии, песни испещрены именами и фами¬лиями героев, дела которых остались в памяти народа. И вот, в этой массе собственных имен, одна из фамилий отпечатана жир¬ным шрифтом и бросается в глаза чуть не за версту. Для чего это надобно и почему на доблести именно этой фамилии следует об¬ратить внимание — об этом мы не знаем, да и вряд ли когда-либо узнаем. Но во всяком случае, выходка эта — факт, очень печаль¬ный и тем более нежелательный, что имеет место в такой книге, как «История адыгейского народа».

ЭТЮДЫ ИЗ ТУЗЕМНОЙ ЖИЗНИ
Вот уже несколько недель меня занимает вопрос, при каких условиях попадают туземцы в среднюю школу. Я знаю, как не правы те, которые говорят: они не хотят учиться. Спросите любо¬го «фанатика», желал ли бы он увидеть сына офицером, врачом, инженером, и, верно, он засмеется вам в ответ, до того нелепым покажется ему вопрос. Ну да, хотел бы, но что толку в разгово¬рах?
Когда я кончил учиться и стал на ноги, у меня была одна мечта, один план, казавшийся в то время очень легко исполнимым. Я иду в аул, беру одного из своих братишек, маленькое, серенькое существо, не знавшее до той поры ничего, кроме гор, лошадей и баранты, привожу к себе, вожусь, ухаживаю, учу его так, как это был бы мой собственный сын, и к десяти годам он сидит уже за
^-с    s_  248  ч    j^-
 
партой реального училища. Дальше университет, институт, акаде¬мия, та деятельность, которую он изберет себе сам и которая даст ему возможность указать дорогу к свету тоже хоть одному такому же пастушенку, каким он был сам столько лет тому на¬зад. Если бы это не было мечтою!
Я принялся за дело с юношеской горячностью и чисто по-юно¬шески обескуражился первой же неудачей. В свой приезд я не застал мальчугана дома; он был у аталыков и, прослышав, что я хочу его взять, уцепился за юбку молочной матери и принялся реветь, как будто, по меньшей мере, я собирался его зарезать. Так прошел день, а на следующий я должен был уехать, и уехал я, увозя с собой тяжелое чувство разочарования и сознание, что моя красивая мечта погибла и вряд ли воскреснет вновь.
Когда я вспоминаю этот эпизод теперь, мною всегда овладе¬вает какой-то безотчетный страх. Думал ли я тогда, какую ответ¬ственность беру на себя? Ну хорошо, все сложилось бы так, как я думал. Я приехал, мне его отдали, и вот он у меня в доме. Каждый день я ухожу на службу, он остается один, со слугою, в чуждой обстановке, среди чужих людей, ничего не понимая, что делается вокруг и для чего оторвали его от родины, родных и близких. Между делом, обедом и сном я учу его русскому язы¬ку, говорю, как называются по-русски разные предметы, огорча¬юсь, сержусь, когда он отказывается повторить их за мной. Ри¬сую картину будущего, радости его матери, когда он вернется в аул инженером. Впереди азбука чужого языка, долгие годы упор¬ной работы... Сколько терпения, такта, умения и, увы, средств надо было иметь для того, чтобы мечта осуществилась и к 10 го¬дам он действительно сидел за школьной скамьей! Были они у меня?
Нет. Мне одному эта задача не по силам. Но ведь и не один же я! Кроме меня, есть десятки, прошедшие через эту трудную для туземца дверь. Пусть припомнят, при каких обстоятельствах они попали в нее, одним помог случай, другим — ... всем — хоть один... иногда свой... чужой39. Ну а мы что же?
Не вспомним ли мы об этих Кучуках и Ахматах, когда через три дня соберемся и будем говорить об общежитии для детей горцев? Не их ли судьба решается с этим вопросом?


 
След. »

Наши друзья
Будут предприятия - будет и рынок. Лучшие фото с интересными людьми. Астрология хороша и для спорта, и для здоровья. В сексе язык вовсе не лишний. Можно ли положить карты таро в столбик? Искусство кино связано с дизайном и рекламой. У США сломалось шасси.