Главная arrow Всё arrow История arrow Балкария 
Все |0-9 |A |B |C |D |E |F |G |H |I |J |K |L |M |N |O |P |Q |R |S |T |U |V |W |X |Y |Z

Всё История Балкария

Этюды о Балкарии

Оглавление
Этюды о Балкарии
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5
Страница 6
Страница 7
Страница 8
Страница 9
Страница 10
Страница 11
Страница 12
Страница 13
Страница 14
Страница 15
Страница 16
Страница 17
Страница 18
Страница 19
Страница 20
Страница 21
Страница 22
Страница 23
Страница 24
Страница 25
Страница 26
Страница 27
Страница 28
Страница 29
Страница 30
Страница 31
Страница 32
Страница 33

ТЕРСКИЕ ДЕЛА

I

Открывая в «Каспий» этой статьей ряд корреспонденций о ту¬земцах Терской области, мне хотелось бы сказать сначала не¬сколько слов о том, как мало еще пока занимается печать жиз¬нью и нуждами кавказского горца!
Возьмите № любой из наших газет и посмотрите, какое место отведено в нем кавказцу. Я не говорю о тех изданиях, которые,
 
понимая под патриотизмом ругань всего нерусского, молчат о туземцах потому, что совершенно игнорируют его существова¬ние, но и органы, которые желали бы сделать что-либо в этом направлении, делают не многим больше, так как и сами почти ничего не знают. Кто пишет о туземцах? Нетуземцу все это так чуждо и непонятно, а среди наших интеллигентов сколько таких, которые превратились давно в чиновников и офицеров и погрузи¬лись в жизнь, «как все»! Станут ли писать о нуждах среды, с которой порвали, которой стыдятся и чуждаются? Связь с ней со¬хранилась лишь в их послужных списках, а все остальное давно оставлено и предано забвению! Беря, в частности, туземцев Тер¬ской области, скажу, что положение далеко не одинаково. Есть среди них один народец, о котором написано сотни томов, язык которого исследован, вновь записан. У него есть письменность, а в последнее время началась даже создаваться литература на род¬ном языке. Народец этот — осетины. Но Осетия — исключение. Ее теперешнее состояние сложилось историческим путем, и долго еще ни о чем подобном не будет сметь мечтать ни один из ее соседей.
Аристократическая Кабарда, как руина прошлого, стоит на перепутье, сознавая, что, то, что она выработала, надо оставить, что так жить, как жили раньше, нельзя, а как жить иначе — ука¬зать ей некому. Пробуждение началось: в прошлом году открыто несколько школ, но результаты их скажутся еще не скоро, а пока — тот же мрак, то же невежество и та же беспомощность во всем, что выходит из круга их старосветских занятий.
Чечня, классическая страна разбоев и абреков, долго еще будет служить пугалом малых ребят. Нет на Кавказе народа с более кровавым прошлым и темным настоящим. О ней написано тоже немало, но вряд ли в написанном найдется хоть слово правды. До каких только абсурдов не доходили в своем стремлении замарать этот народ его «бытописатели»! И до сих пор ни один чеченец ни словом не ответил на эту почти печатную брань, ни один голос не раздался из их среды в защиту семьи, очага, и не попросит хоть капли сдержанности и приличия по отношению их отцов, матерей и сестер! Тут и апатия, и беспомощность, и какая-то фанатичная замкнутость.
Вот уже несколько лет, как ни единым словом не заявляют о своем существовании кумыки. Как они живут, что делают, в чем нуждаются? Или они ничего не просят, потому что не желают ничего дать? Они молчат, а между тем в их руках все данные для того, чтобы скинуть с себя эту косность. Земли, сравнительно, достаточно, и она хороша, аулы велики и богаты, и есть у них те, которые бы могли за других сказать, что нужно и отчего следова¬ло бы избавиться. Но и здесь молчат!
* Балкарец сам себя называет — таулу, что в буквальном переводе означает — горец.
Наконец, народец, представляющий из себя, быть может,
 
больший интерес и большую загадку, чем все предыдущие. У него нет даже имени: одни называют его кабардинцами, другие — осетинами и мало кто знает балкарцев. Степняки, живущие в страш¬ных горных трущобах, забывшие свою первоначальную родину и до того сроднившиеся с пропастями и скалами Кавказа, что ими стали определять свою национальность... * Условия местности, отсутствие дорог заставляли их отстать даже от их соседей кабар¬динцев: на 20 000 населения всего одна школа, в которой едва ли учится десяток горцев, из 20 000 лишь маленькая горсть в 20—30 че¬ловек знает по-русски, а все остальное жалуется, просит, судит¬ся, подает бумаги, прикладывает мухуры к общественным приго¬ворам на родном языке и, как дите, недоумевает потом, когда оказывается, что вышло совсем не то, что оно желало!1
Вот в немногих словах положение туземных народов Терской области. Картина не веселая, и больно об этом писать. Но все же лучше говорить правду, как бы горька она ни была, чем молчать и позволить давать веру всей той ерунде, или явно озлобленной, или сентиментальной нелепой, которую пишут о горцах.

II

Вот уже несколько лет, как область наша охвачена какой-то лихорадкой.
Слова: «заявка», «медь», « цинк», « нефть» не сходят с языка, приводятся примеры Баку, Грозного, страшные цифры звучат в ушах, возможность быстрой, шальной наживы кружит головы. Невозмутимым среди этой сутолоки остается лишь тот, кого бы, казалось, все это должно было касаться ближе всех. Но ему чуж¬ды подобные страсти: по примеру отцов возится он со своей ба-рантой, продает дрянной овечий сыр и об одном только беспоко¬ится: как бы не потерять того, что теперь у него в руках.
На плоскости вопрос о «недрах» почти разрешен. В Грозном оперируют несколько акционерных компаний, одни более, дру¬гие менее удачно. Район нефтеносной земли мало-помалу рас¬ширяется: кроме Грозного нефть найдена в Карабучаге, Слепцов-ской, а недавно и в ст. Вознесенской, близ Моздока. Помимо начинающихся дел и дел уже в ходу, много таких, которые чают движения капитала. Можно сказать с уверенностью, что нет вот в этой полосе пяди земли без «знака» или «камешка», хотя бы на всякий случай. Большинство так именно и смотрит на свои заявоч¬ные аферы: «По всей вероятности, ничего не выйдет. Но ведь бывали же случаи — чем черт не шутит!» — А сорвать десяток, другой тысчонок с «бельгийца» — кому не заманчиво!
Другое дело в горах. Там, так или иначе, приходится считаться еще с одной стороной, которая, если пока особенно и не волну¬ется, то все же заявлять о своем существовании начала. Но какая это грустная картина. Полнейшее невежество отдельных земле¬владельцев и целых обществ относительно ценности их рудонос-
-^Е    !- 251    
 
ных земель сделало то, что почти все они связаны договорами, столь же смешными, сколь и грустными. Мало того, земельный вопрос, как это принято говорить, в горах разрешением еще не окончен. Это значит, иными словами, что документов нет, и пер¬вый попавшийся односельчанин может представить иск к любому участку. Предположим, претензия окажется вздорной, но ведь дело все-таки станет и земля попадет в категорию «спорных», пока суд не очистит ее. А в каком положении нераздельные зем¬ли, которых в горах большинство? Эксплуатация одного и того же участка запродана совладельцами нескольким предпринимателям, и откажись лишь от заключения окончательного договора, как сейчас же на сцену выступит пунктик о неустойке в несколько сот тысяч рублей. Какую путаницу все это создаст и как затормозит дело, когда оно начнется не шутя.
В высшей степени поучительны договоры туземцев с теми по¬средниками, которые так размножились за последнее время в Терской области. История их почти одинакова. Является делец, по большей части знакомый уже раньше, и начинает петь велеречиво и сладко... Не желаешь ли, мол, Кучук, получить так себе ни за что, ни про что сотню, другую рублей? — Кучук, понятно, не прочь, но не знает, как это сделать. А дело оказывается проще просто¬го, стоит только подписать вот эту бумагу, по которой он позво¬ляет произвести на своем участке в течение 3-х лет разведку. Если она даст благоприятные результаты, то заключается новый договор на таких-то и таких условиях.
Во всем этом Кучук понимает лишь то, что ему предлагают сотню рублей даром и без отдачи. «А траву я буду иметь право косить?» — «Конечно, будешь». — «А баранов пасти?» — «И бара¬нов тоже». — «Что ж, если так, — я согласен». Где было разо¬брать ему среди массы мудреных слов и цифр одну маленькую фразу: «Задаток должен быть возвращен, если разведка не бу¬дет произведена по независящим от арендатора условиям». Не правда ли, хорошо?
Посредники, за свой труд поехать во Владикавказ и показать образчик руды инженерам, берут снисходительно всего половину могущих возникнуть впоследствии доходов. Но есть случаи, когда предприниматели и не столь гуманны. Так, один из них, и к стыду нашему, туземец (осетин), взял под разведку у своего родствен¬ника балкарца участок мерою около 300 десятин с тем, чтобы в случае, если земля окажется рудоносною, продлить аренду еще на 36 лет с одновременной платой в 4000 руб. Это все — дальней¬шие счеты землевладельца с недрами земли покончены раз на¬всегда. А за то — право пастьбы за ним и сто рублей, без хлопот, — в руки.
И после этого говорят, что туземец недоверчив, что с ним трудно иметь дело, что на один и тот же вопрос у него несколько ответов, которые и меняются им чуть не ежедневно; поставьте
 
себя на его место и скажите, что бы вы делали, если бы, пользу¬ясь нашей неграмотностью, незнакомством с русской жизнью и русским языком, вами стали бы вертеть, как флюгаркой2, и во¬влекать в договоры, нарушить которые столь же трудно, как не¬выгодно исполнить? Раньше были наивны, верили каждому слову — результат вышел печальный, потому что «на то и щука в море, чтобы карась не дремал». Теперь кряхтят, ежатся, хитрят и дума¬ют: «подождем». Если земля действительно выгодная и много стоит, то от того, что год, другой побудет в наших руках, ценно¬сти своей не потеряет. Авось за два года успеем узнать, сколько она стоит! А время идет, дело, которое теперь уже могло бы быть в ходу и давать доход, стоит, а на цинке, меди и свинце пасут по-прежнему лошадей, коров да баранов! Но можно ли винить их за это?
III

Прошло уже почти полвека, как замерли последние вспышки борьбы Кавказа с Россией. Тридцатилетие, отделяющее наши дни от падения последнего оплота Шамиля — Гуниба, долго будет па¬мятно в летописях Кавказа. Это было трудное время перехода от дикой, ничем не стесненной жизни кавказской вольницы к жизни в составе государства, где каждый шаг ограничен законом и каж¬дый промах карается им же. Старое надлежало оставить, но с ним сжились, на нем выросли и воспитались. Порядки дорусские были дурны, жить в них было трудно, но ведь никто их не выду¬мывал, они сложились веками и были освящены обычаем. Чтобы бороться с ними, требовалось прежде всего убедить дикаря, плоть и кровь которого они составляли, что можно и следует жить ина¬че, а для этого узнать его сначала поближе и в знакомство с ним вложить немало знаний, черного, ежедневного, незаметного тру¬да, а главное времени. Надо ли говорить, что не всегда и не везде находились люди, способные понять, насколько серьезна совер¬шающаяся перемена, и дававшие себе труд войти в положение того, кого, цивилизуя, переделывали. В результате — ломка, обо¬юдное непонимание и неприязнь, создавшие новые и подчас не¬преодолимые препятствия на пути осуществления общего дела.
* В Чечне сословий не было.
Вы слышали, разумеется, о туземном вопросе, хотя вряд ли сумели бы объяснить, в чем он, собственно, заключается. Это одно из тех ходячих выражений, ловких словечек, о которых при¬нято говорить, но вдумываться в которые не принято. Но кроме этого большого, общего вопроса есть еще несколько поменьше: сословный, поземельный и многие другие, создающие в совокуп¬ности ту сеть неопределенностей и недосказок, которой опутана жизнь нашего туземца. Материалы собраны, вопросы «стоят на очереди» и «ждут своего разрешения», а пока они ждут — жизнь не ждет, и на каждом шагу дает новые и новые доказательства
 
ненормальности современного положения.
Вопрос сословный — один из наиболее наболевших. В некото¬рых местах, как например в Осетии, он принял весьма острый и страстный характер, благодаря разногласию в среде самих осе¬тин: в то время как одна сторона упорно доказывает свое искон¬но привилегированное положение в народной массе, другая столь же настойчиво отказывается признать за ней эту привилегию. У других народцев, как то: кабардинцев, балкарцев и кумыков* — все шито-крыто и, по-видимому, спокойно, но и здесь, если нет спора о самом факте существования дворянства, то есть та же ложность и фальшь во взаимных отношениях как туземцев между собой, так и особенно в их соприкосновениях с русской средой.
Так же, если еще не более, назрел вопрос о земле. На плос¬кости земли размежеваны, участки частных лиц и аульные наделы точно разграничены и составляют неотъемлемую и неоспоримую собственность владельцев. В горной же полосе все продолжает находиться в том положении, в каком застал ее приход русских. Споров об отдельных участках между частными лицами, собствен¬но говоря, возникает немного, но зато нередки процессы между частновладельцами и обществами, а также — с казной. В общем состояние напряжено до последней степени, и разрешение этого насущного вопроса ждется с нетерпением всеми, чьи интересы хоть сколько-нибудь им затронуты. Что же такое туземные со¬словия и в чем заключается поземельный вопрос — об этом до следующего раза.

IV

Нам приходилось слышать не раз, что сословный вопрос — вопрос неважный и что нет особенного резона о нем беспокоить¬ся. Не подлежит сомнению, что это вопрос отживший и что отсут¬ствие школ и поземельные затруднения отзываются серьезнее на жизни туземца и большие круги лиц собой затрагивают, но отсю¬да отнюдь не следует, что сословные неурядицы — пустяки, и заниматься ими не стоит3.
* Исключение составляет Чечня, где сословий нет.
17 Заказ № 84
Почти у всех народцев Терской области понятие о при¬вилегированности некоторых фамилий ведется искони и вошло в плоть и кровь*. Вследствие отсутствия в районе Терека до прихо¬да русских каких-либо зачатков государственности, некоторые дворянские роды были полными хозяевами своего положения, никому не подчинялись и за своих подвластных и холопов были в ответе перед одним разве Богом; с утверждением в крае русских порядки, конечно, переменились, власть перешла к приставам, и пристав, поручик или капитан, стал значить больше, чем десяток князей, как бы богаты и родовиты они ни были. Но это было поте¬рей прав политических, влияние же внутреннее, хоть и ослабло,
 
но не уничтожилось — забыть свое былое значение привилегиро¬ванные классы Кабарды, горских обществ и кумыков не могут, да и теперешняя обстановка не дает им на то никаких оснований. Прошлое народа, его история, столь ярко отразившаяся в эпосе, есть в то же время история нескольких фамилий, и каждая песня, каждый камень аула говорят этим фамилиям об исключительно¬сти их положения. Быть может, беглый взгляд, брошенный на орга¬низацию сословий в том виде, в каком застала их середина 19 сто¬летия, скажет нам, почему даже 30-летнее существование на юридически равных со всеми правах не могли сломить традиций туземного дворянства и заставить его раствориться в народе.
Кабардинские князья были владельцами в полном смысле это¬го слова. Они брали ясак не только с кабардинцев, но и со всех почти соседей. В мирное время они управляли народом, были председателями народных судов, в военное — являлись наслед¬ственными военачальниками. Особа их священна и неприкосно¬венна, и покушение на нее влечет за собой уничтожение всего рода виновного. Князей окружает целый штат узденей второй сте¬пени, вся обязанность которых — составлять свиту владельца и играть роль его телохранителей на войне. Не многим отличаются от князей и уздени первой степени — тлекотлеши. Это такие же владельцы, и князьям ничем, кроме уважения, не обязаны.
У них также свои аулы и своя свита из третьестепенных узде¬ней, и лишь название да обязанность стоять под княжьим началом в набегах говорят о разнице в их положении.
В пяти горских обществах сословные подразделения подходи¬ли довольно близко к кабардинским. Некоторые фамилии таубиев (как, например, балкарские)4 были совершенно независимыми и управлялись выборным из своей среды валием, другие должны были признать над собой власть кабардинских князей и попали в положение тлекотлешей. Подобно двум высшим сословиям Ка-барды, они владели холопами, имели в своем расположении уз-денские фамилии и пользовались целым рядом натуральных и лич¬ных повинностей со стороны своих подвластных.
Кумыкские сословия отличались тоже немногим от кабардин¬ских. Те же князья, те же три степени узденей, разница лишь в более вотчинном характере зависимости низших сословий от выс¬ших, но главные черты несомненно одни.
* Часть Северной Осетии по реке Уруху. ** Исключение составляют алдарские фамилии Дударовых и Кануковых.
Совершенно иначе обстоит дело в Осетии. Вот уже несколько десятков лет, как ведется спор о том, существовал ли в Осетии привилегированный класс или нет. Спор этот, не выяснив ничего, запутал дело совершенно, и теперь стало еще труднее разоб¬раться в правах тагаурских алдар и в той роли, которая принадле¬жала им в прошлом осетинского народа. Одно несомненно: сословия Осетии не носят того определенного, законченного ха¬рактера, как это мы видим у кабардинцев, горцев и кумыков. Там
 
кроме князей, таубиев да тлекотлешей, бывших независимыми, сословий свободных, в полном смысле этого слова, не было: уз¬дени второй и третьей степени обязаны уже были иметь сюзере¬на, и все, что им дозволялось обычаем, — это переход от одного князя к другому. В Осетии же огромное большинство составляли фарсаллаги — вольные люди, становившиеся в зависимость от алдар лишь в случае пользования их землей. Но так или иначе, отрицать со¬вершенно привилегированность алдар, как это делают представи¬тели крайне демократической партии Осетии, — вряд ли возможно.
Шеркесяты и бадиляты Дигории* занимают сравнительно с ал-дарами более выдающееся положение, и народные предания ста¬вят их выше тагаурцев, доказательством чему тот факт, что еще в начале этого столетия браки бадилят с алдарами считались не¬равными**. В общем сословный строй Дигории более тагаурского подходит к Кабарде, которая и является представительницей на¬рода с ясно выраженной сословной организацией.
Вот краткий очерк сословий Терской области. Вопрос о них давно уже созрел и потому неудивительно, что дебатируется не¬редко в печати и кружках интересующихся туземной жизнью. «Сословная рознь, — говорят демократы, — одно из печальных наследий исторической жизни народа, и борьба с ней стоит нема¬лых трудов и усилий. С какой же стати теперь, когда так удобно поставить всех на одну доску, признаем мы в своей среде черных и белых и тем создаем почву для вечных изреканий и неприятно¬стей? Сохрани нас от этого Бог, и да не знаем мы иной аристокра¬тии, кроме аристократии ума, таланта и личных заслуг!» — Взгляд правильный, но дело в том, что речь идет не о желательности или нежелательности дворянства, а о фактах существования его у ту¬земцев, и раз факт этот установится — вопрос исчерпается и дол¬жен будет сняться с очереди.
А пока положение обострилось и стало в высшей степени не¬нормальным. С одной стороны, по-видимому, ничего не измени¬лось: туземцы, за исключением Осетии, привилегированности не¬которых фамилий не оспаривают, аталычество не уничтожилось, неравенство в браках осуждается по-прежнему обычаем, а с другой — полнейшее отсутствие каких-либо юридических прав и запрещение напоминать даже о том, чего оспаривать даже со¬всем нельзя, — о принадлежности к известному туземному со¬словию.
Сотни дворянских фамилий Грузии, не пользовавшихся и деся¬той долей влияния и прав князей, таубиев, первостепенных узде¬ней и бадилят, признаны русскими дворянами. Они не знают, что такое натуральная повинность, поступление на службу им облег¬чено, и правительство не делает никакой разницы между ними и коренным русским дворянством. А в то же время владельцы Боль¬шой Кабарды все еще в положении каких-то запрещенных, а их дворянские права под сукном и знаком вопроса! Если другим дано, отчего отказывать до сих пор туземцам, и если откажут им, бу¬дет ли это справедливо?
 
Среди школ Терской области есть три, специально предназна¬ченные для туземцев. Это нальчикская, назрановская, грознен¬ская горские школы.
В настоящее время они — анахронизм, и вряд ли где-нибудь в России найдутся другие школы с подобной программой. Учреж¬денные в 60—70-х годах, они были первыми учебными заведения¬ми, открытыми для туземца. Первое десятилетие — самое блестя¬щее в истории горской школы: и учителя, и администрация их смотрели на свое дело как на лучшее средство приручить тузем¬ца и познакомить его с русской жизнью, правительство относи¬лось тоже отзывчиво, отсылая лучших учеников на казенный счет в Ставропольскую гимназию5. Но с тех пор прошло уже более 25 лет. Четверть века для такого живого дела, как учебное, — срок очень большой, и в наши дни цель горской школы — давать толчок образованию туземцев — редко когда достигается. Суть вот в чем.
В горскую школу поступают мальчики 8—10 лет, неграмотные и в огромном большинстве случаев не знающие ни звука по-рус¬ски. Там их учат всему, чему учат в начальных школах, да плюс еще истории, географии и французскому языку. Школу кончают в 14—16 лет. Что же дальше? А приходится остаться при том, что имеешь. В гимназию и реальное училище не попадешь: для пер¬вого и второго класса велик, в 4—5 не выдержишь. Один выход: вернуться в аул и постараться позабыть все, чему выучили. Но, к несчастью, есть исход еще худший — постараться устроиться вда¬ли от скучной, стеснительной аульной обстановки, в городке или местечке переводчиком, милиционером, а в общем — тунеяд¬цем, измышляющим предлоги сорвать что-нибудь с «дикаря». Летом в Нальчике можно видеть несколько экземпляров подоб¬ных «образованных» туземцев. Черкеска, оружие не заставляют почти всегда желать ничего лучшего. Сами они вечно около кур¬совых, часто их можно видеть в клубе, еще чаще — верхом, со¬провождающими кавалькады и готовыми каждую секунду «джи-гитнуть», вызывая восхищение российских барышень. Через год, много два, из их голов испарится тот сумбур отрывков, которым снабдила его горская школа. Познания их по истории, географии и французскому языку — высоко комичны, а посмотрели бы вы, какой тон берется ими в ауле, среди серых замызганных черке¬сок, с грустью и глухою надеждой взирающих на просвещенных гостей! — «Ты по-русски умеешь, — говорят им, — законы знаешь. Я же человек темный, пастух: меня всякий русский писарь обма¬нуть может... » «Знаток законов» принимает эти слова как долж¬ное и, сгибая и разгибая пальцы, расписывает пастуху «законы». Совет редко бывает бесплатным: в той или другой форме «юрист» сумеет получить гонорар. Да как же и отказать такому важному
 
«образованному» родственнику! Ведь это не свой брат — «ди¬карь». Человек нужный, не в первый и не в последний раз, приго¬дится и на будущее время! А тому этого только и надо!
Но не у всех туземных народцев начальное образование стоит так плохо. В Осетии редкое селение в 200—300 дворов не имеет школы, аулы побольше насчитывают их по две, и можно сказать с уверенностью, что лет через 15 неграмотный осетин станет ред¬костью. И это в то время, как у других туземцев школа приходит¬ся на 20—30 тысяч. Причина столь резкой разницы кроется в обес¬печенности Осетии учителями. Ардонская учительская семинария дает ежегодно осетинам несколько десятков учителей, осетин же. Насколько последнее обстоятельство важно, нам кажется, и го¬ворить нечего. Всякий учитель не единоплеменник, будет иност¬ранцем для учеников своей школы, и пройдет, по крайней мере, год, прежде чем они начнут понимать друг друга. Удивительно ли после этого, что в учителя попадают курсовые кавалеры, за кото¬рыми одно лишь достоинство — они кабардинцы и будут учить кабардинцев же.
В последнее время поговаривают о переработке программы горских школ. Одни желали бы видеть на месте их сельскохозяй¬ственные. Сельскохозяйственное образование, при современном хозяйничанье туземцев, вещь, конечно, нужная, но не нужнее ли грамотный туземец туземца-хозяина? Умеющий читать всякую книжку может прочесть и популярную по скотоводству, рассчи¬тывать же на то, что горсть молодых людей, как бы умны и рас¬судительны они ни были, переделает в несколько лет дедовские порядки и заставит стариков жить по-новому — значило бы не знать совершенно туземца.
Почти то же следует сказать о прогимназии, о которой мечта¬ет другая часть туземной интеллигенции. И сельскохозяйственная школа и прогимназия — пока роскошь. О них возможно будет подумать, когда вопрос о начальном образовании исчерпается. А пока он стоит на теперешней ступени развития. Было бы крайне наивно рассчитывать хоть на какой-нибудь прогресс в этой области.
Прежде всего — недостаток в учителях. Три горские школы, преобразованные в учительские семинарии, были бы в состоянии дать контингент учителей, достаточной не только на нашу область, но и на весь Северный Кавказ. Если уж так желательно иметь сельскохозяйственную школу, то из 3-х горских школ одной мож¬но было бы пожертвовать для этой цели. 2 семинарии, одна в Нальчике, для кабардинцев, балкарцев и части чеченцев, другая в Грозном или Хасав-юрте, для чеченцев или кумыков, могла бы лет в 20 подвинуть дело народного образования сильно впередб. Первых учащихся дали бы те же горские школы, дальнейших — школы начальные, в которых учителями были бы уже вышедшие из своей семинарии туземцы. Вот единственное, на наш взгляд, разрешение вопроса о горских школах.
Только, — мечты ведь все это!
 
Недавно мне случилось говорить с одним туземцем о нашей интеллигенции. Отрывается ли она от своего серого собрата? Ди¬чится ли последний ее? Каковы их взаимные чувства и отношения? Вопрос остался открытым, но разговор напомнил мне факт из недавнего прошлого, характеризующий до известной степени, насколько они понимают друг друга.
После долгого, почти десятилетнего, отсутствия в ауле приехал молодой туземец, студент лесного института7. Все селение сбе¬жалось посмотреть на него, его окружили, ему удивлялись, над ним потешались и, не дав опомниться, представили перед собра¬нием старцев, ожидавших у мечети его прибытия. Так, призывая на память все фразы горского этикета, он благодарил за пожела¬ния и поздравления, справился о здоровье присутствующих, моля в душе Бога, чтобы вся эта процедура поскорее окончилась. И вот, наконец, его усадили и перевели разговор на интересовав¬шую всех тему, где жил все это время? Что видел? Чему научился?
Юноша увлекся, к тому же полюбил дело, которому себя посвятил. Раскрасневшись, забыв об аудитории, с которой имел дело, рисовал он одну за другой картины жизни природы. Гово¬рил о лесе, так беспощадно истребляемом, о цветах, травах, рас¬сказывал, что и они живут, дышат, чувствуют, перешел затем на животных, человека, землю, мир, наконец... Те всё слушали, и когда оратор опомнился и умолк — на несколько минут воцари¬лось молчание: отвечать должны были старики.
—    «Мы видим, — заговорил самый древний из них, — что не даром провел ты столько времени в неволе. Чему бы ты научил¬ся, живя в ауле? Из тебя вышел бы такой же пастух, как и все мы! Я стар, отец твой был еще мальчишкой, когда у меня поседели волосы. Много я жил, много видел, но нигде бы не дошел своим умом до того, что ты сейчас открыл передо мной. Такого челове¬ка, как ты, в горах нет и не было. Если ты не постоишь за нас, то кто же постоит? Старшина — такой же пастух, как и мы, только и делает, что прикладывает мухур (печать) ко всему, что ему да¬дут. Во всем ауле один лишь писарь понимает дела, но и тот чужой нам, русский, думающий больше о жаловании, чем о нас. Поэтому я и все они теперь, когда узнали тебя поближе и увиде¬ли, как ты учен и умен, решили просить тебя остаться у нас писа¬рем, учить законам — когда что надо делать, как учили предыду¬щие. Ты — свой, не станешь понукать, не будешь сердиться, если мы чего не поймем сразу. А того мы прогоним, и станем жить хорошо, по-новому. Так ли я говорю?»
—    Так, так, правда, — заговорили кругом...
Не сочтите слова старика за иронию: их диктовало искреннее убеждение в могущество писаря.
Молодой был искренен тоже. Теперь уже не предложат ин¬
 
женеру место писца, но студенты перестали ездить в аул и через десятки лет. Лучше ли они понимают друг друга в наши дни!

VII

В феврале месяце сформирована новая сотня терской мили¬ции, со специальной целью держать ряд постов от Владикавказа до Беслана по границе ингушских селений. Сотня составлена из осетин, осетины о ней хлопотали, осетины же будут содержать часть милиционеров за свой счет. Новый, значит, налог, положим незначительный, но все же это плюс к уже существующим и без того для многих домов весьма чувствительным повинностям.
Осень и конец прошлого года ознаменовались в области це¬лым рядом происшествий на почве смертоубийства и грабежа. Все поиски виновных не привели ни к чему: следы доходили до околиц ингушских селений и там терялись. Пострадавшими явля¬лись или владикавказцы или осетины соседних, по преимуществу с ингушами, аулов. Но были случаи грабежа и в аулах самих ингу¬шей. Параллельно с происшествиями шел ряд облав на беглых с каторги и поселений, или на «абреков», как их стали теперь назы¬вать. До января настоящего года было поймано несколько беглых в грознен-ском, хасавюртовском и владикавказском округах, с при¬ездом же нового начальника области беглые (особенно с поселе¬ний) стали являться с повинной сами, и вот в настоящее время область почти избавлена от их присутствия, а вместе с ними — и от разбойников.
Не знаю, как объяснят этот факт те, которые в разбое видят профессию ингушей, для меня же, имеющего смелость думать, что разбой занятие интернациональное, перемена на этот раз, точно так же как и самый характер кавказских разбоев — не не¬прерывно, а вспышками, загадки не составляет. Не грабят потому, что грабить и учить грабежу стало некому, и если бы «абреки» пореже появлялись, или возвращение их на родину было постав¬лено в иные условия, то и разбои стали бы более редки, если бы не прекратились вовсе. Доказательство — пример этого года.
К несчастью, все еще приходится иногда доказывать, что ин¬гуш и разбойник — не одно и то же. Я мог бы привести несколько эпизодов, где разбойниками являлись осетины, кабардинцы, казаки. Конечно, не у всех народцев разбой одинаково частое явление: в Кабарде и Осетии, особенно в первой, случаи его несравненно реже, нежели у чеченцев и кумыков. Но следует ли отсюда: что ингуш, то разбойник? Отчего же такое исключение для него, по¬чему не распространить этого лестного эпитета на чеченца вообще, да и на кумыка тоже? И потом рациональная ли это мера — кордон¬ная линия? Она возникла как результат недоверия к соседу. Следуя ей, можно было бы сформировать еще несколько сотен мили¬ции: балкарцы отделялись бы от кабардинцев, потому что кабар¬динцы протягивают иногда длань к горским барашкам, кабардин¬
 
цы и балкарцы — от Осетии, ибо там более неспокойно. Кумыки загородятся от чеченцев, чеченцы — от кумыков и кабардинцев, и одни лишь ингуши могут ни от кого не загораживаться, ибо, само собой, все загородятся от них. Станет вполне безопасно, только прибавится ежегодно к подати несколько гривенников. Зато — какое трогательное единодушие и какие добрые, соседские отношения!
Осетин-милиционеров разобьют по постам и внушат смотреть зорко за той, не «мирной» стороной. Ночью разъезды будут наталкиваться на бредущих в темноте всадников. — «Стой, кто идет?» — «Ингуш». — «Ингуш?! Куда идешь, зачем идешь?» — «Во Владикавказ на базар». — « На базар? Ну, да ступай на пост, утром разберем». — «Нам ждать нельзя, до утра здесь останемся, в город когда попадем?!» — « Не разговаривай, сказано тебе, на пост ступай... » — А что если задержанные задумают улизнуть. Не будет ли это доказательство их виновности, и не значит ли это, что «в ночь на такое-то, пикет № такой-то наткнулся на группу злоумышленников — ингушей, направляющуюся в город. На тре¬бование идти на пост ингуши ответили отказом, когда же разъезд попробовал их задержать, они повернули лошадей и скрылись по направлению к ингушскому селению №№. По ним было сделано несколько выстрелов, из разъезда не пострадал никто...».

VIII

В «Каспии» не так давно была помещена заметка о том, что в Нальчикском округе, Тер. обл., открыты залежи меди, цинка и киновари8. Многие, прочитав ее, подумали, должно быть, что десятком богачей стало больше. К несчастью, не совсем так, цинк, медь и киноварь не осчастливили там никого и если осчаст¬ливят в будущем, то, по всей вероятности, не своих теперешних владельцев. Дело вот в чем.
Руда найдена на землях еще не обмежеванных. Не знаю, ка¬кие именно участки подразумевались в заметке, так как нет ни одного ущелья близ Нальчика, где бы рудоносной земли не было. Но, впрочем, положение везде одинаково. Туземцы-землевла¬дельцы еще недавно недрами не интересовались вовсе, доволь¬ствуясь, с одной стороны, правом пастьбы, а с другой — боясь тяжбы с казной. В последнее время, однако, взгляд несколько переменился: они стараются за сколько-нибудь, хоть за сотню, другую рублей, запродать нутро, обеспечив себе пользование поверхностью, и раз им это удалось, считают, что устроились недурно: ничего не потеряли, получили немного наличными, да еще выговорили себе кой-какой доход в будущем. Итак, богат¬ство, пожалуй, улыбается, но горсти гешеф, махеров, скупивших за бесценок нотариальные договоры с владельцами. Впрочем, от договора до дела — еще целая пропасть хлопот, затруднений, и во всяком случае — сюрпризов.
Первое — как посмотрит на дело казна и не попросит ли подож-
 
дать разрешения поземельного вопроса. Второе — почти все рудо¬носные участки представляют собственность неразделенную, име¬ют по нескольку хозяев. Есть случаи запродажи одного и того же участка двум и более предпринимателям. На вопрос: как же раз¬рабатывать такую руду? — отвечают: «придут инженеры, разделят».
Делить землю, где десятины рядом, — одна стоит десятки ты¬сяч, а другая не стоит и рубля, — вещь довольно хитрая. И потом — возможно ли несколько заводов на одной жиле? Вышли бы конку¬ренция и кутерьма, если бы что-нибудь подобное случилось. К счастью, или несчастью, пока от этого гарантированы: до пред¬принимателей должны прийти к какому-нибудь соглашению зем¬левладельцы, а они рвут, каждый в свою сторону, и «воз» и ныне все на одном и том же месте.
С землями общественными еще того хуже. Если спеться не могут однофамильцы, близкие родственники, то что же сказать о толпе в тысячу человек?
Ждут, ждут и ждут, всех обнадеживают, всем обещают и все боятся, как бы не продешевить. Конечно, не без исключений, но их немного, и так или иначе — заводская труба для нальчикских гор — вопрос еще не завтрашнего дня.
Как видите, на этот раз медь, цинк и киноварь не синоним скорого обогащения.

ТЕРСКИЕ ПИСЬМА

I
Тяжелое наследство и наши упования

В управление Терской областью вступил новый начальник — генерал-майор Толстов. Едва ли нужно говорить, что для каждого терца это событие первостепенной важности.
Тяжелое наследство досталось на долю нашего нового началь-
ника области. Куда ни взглянешь, к чему ни притронешься — везде
навис какой-нибудь зело1 назревший и зело же напутанный воп-
рос, в котором, однако, рано или поздно, надо же разобраться.
Взять хотя бы пресловутый «туземный» вопрос, вопрос, висящий
над нами многие и многие годы. Сколько стоп бумаги, сколько
гроссов2 перьев извели на него! И все же вопрос этот едва ли не
стоит сейчас в той же фазе развития, как стоял три — пять —
десять лет тому назад. Больше: теперь он еще сильнее запутан и
осложнен, чем был десять лет назад. Одно, впрочем, преимуще-
ство теперешнего положения туземного вопроса несомненно:
теперь каждый уже знает, что те меры, которые применялись к
туземцу до сего времени, непригодны, нецелесообразны. В воз-
духе повеяло «новым курсом», пробудились среди населения на-
дежды и упования. «А ведь, пожалуй, и землей наделят!» — мель-
че    J.   262 ч   
 
кает в уме одних. И отойдут тогда в область далеких преданий все эти грабежи и разбои — продукты тяжелого экономического положения, с которыми до сих пор приходится считаться на каж¬дом шагу. «А ведь, пожалуй, и земство введут и суд присяжных подарят3, — мечтают другие, — и не будет тех неурядиц и неуст¬ройств, которые мозолят глаза теперь... » — «А ведь, пожалуй, и на низшую администрацию внимание обратят! » — уповают третьи.
Начинает надеяться туземец, уповает сельчанин, уповает и надеется казак-станичник.
Нетрудно предвидеть, что многим из этих надежд и упований не осуществиться еще очень долго: слишком уже много накопи¬лось у нас назревших нужд и нуждишек, чтобы и при самом доб¬ром желании, при сугубой энергии, можно было скоро разоб¬раться в них, а следовательно, и разрешить. Есть, однако, и среди этих нужд и такие, разрешение которых хотя и представляет не¬малые трудности, но к которым все же подступиться можно и должно сейчас же. Таким, между прочим, является земельный вопрос. Еще очень недавно мы серьезно спорили о том, малозе¬мелье ли у нас или многоземелье; нужно ли и можно ли пересе¬лять в Терскую область крестьян из России или нельзя и не следует. Теперь никто уже не сомневается, что, по крайней мере, среди туземного населения области ощущается крайнее малоземелье, зачастую граничащее с полным отсутствием земли. Теперь каж¬дому ясно, что прежде чем говорить о каком-то «переселении и заселении», необходимо позаботиться об у с т р о й с т в е т у¬з е м ц а, о н а д е л е н и и е г о з е м л е й н а с т о л ь к о, ч т о б ы о н н е г о л о д а л и, д в и ж и м ы й э т и м г о-л о д о м, н е в ы хо д и л н а р а з б о й и г р а б е ж (разрядка ред. — Т. Б.). По счастью, в данном отношении в распоряжении наших властей имеется обширный материал, делающий эту задачу легко осуществимой. Понятно, что и в этом материале нужно ра¬зобраться, но это во всяком случае уже гораздо легче, чем если бы пришлось еще собирать материалы, как во многих других воп¬росах. Подготовленным к разрешению может считаться и другой существенный вопрос — так называемый «алдарский». Правда, и теперь еще делаются попытки доказать, что часть осетин имеет право на дворянство (алдарство), но все собранные по этому пово¬ду данные самым категорическим образом устанавливают, что ни¬когда в Осетии высшего сословия не было и создавать это теперь — значит ввести в Осетию новый, крайне нежелательный строй и породить новые опасные осложнения и недовольства. Первооче¬редным является далее вопрос о народном образовании. Что дело народного образования в Терской области стоит на очень низком уровне — это факт общепризнанный. Общепризнано также, что в на¬селении (не исключая и туземного) давно уже пробудилось созна¬ние крайней необходимости в образовании, и оно ждет не дождет¬ся того момента, когда сможет широко открыть двери свету, знанию. Но сделать это самостоятельно оно не может. Необходимо прийти ему на помощь, и, за отсутствием земства, миссию эту должно
 
взять на себя правительство в лице соответственных органов своих.
Размеры газетной корреспонденции не дают нам возможнос¬ти теперь же заняться более детальным обсуждением намечен¬ных вопросов, и мы отлагаем это до другого раза. Теперь же пожелаем только, чтобы надежды и упования, порожденные «но¬вым курсом», не разлетелись, аки дым.
Жизнь не ждет!

II
Оборотная сторона медали

Туземец, туземца, о туземце...
Где бы и что бы ни случилось, увели ли у кого лошадь, совер¬шено ли было вооруженное нападение, грабеж или просто воров¬ство — во всем и всегда виноват туземец, и преимущественно ингуш.
—    Слышали? Вчера совершено было нападение на арбу. Увели лошадей и скрылись.
—    Ах, эти ингуши!
—    Опять кража: обобрали магазин. Все до нитки унесли и неиз¬вестно — кто.
—    Ну, конечно, ингуши!
—    Какой ужас! На хуторе убит сторож. Говорят, «работали» несколько человек...
—    Ингуши, конечно?
—    Ну, само собой разумеется!
И до того все и вся убеждены в сугубой преступности тузем¬ца, что никому и в голову не приходит заявить подозренье на кого-либо другого. Точно все остальное население нашей области — ангелы невинности и добродетели, решительно неспособные на какое бы то ни было преступление.
Между тем... между тем мы будем, вероятно, недалеки от истины, если скажем, что добрая половина тех преступлений, ко¬торыми так пугают на Кавказе всякого свежего, незнакомого с местными условиями россиянина, совершаются отнюдь не тузем¬цами, а обыкновенными смертными, российскими гражданами именуемыми. И мы будем также недалеки от истины, если приба¬вим к этому, что именно в силу указанной предубежденности нашей большинство преступлений остаются нераскрытыми и не¬разгаданными. Да и как могло быть иначе, раз все поиски пре¬ступлений направляются исключительно на туземца, ни сном ни духом не причастного к нему?
Нужен какой-либо экстравагантный случай, чтоб мы (т. е. ад¬министрация и простой обыватель) на время отказались от преду¬беждения и сказали себе: «а ведь того... не одни только туземцы пошаливать любят; грешным делом и наш брат, не туземец, хо¬рошенькую штуку отпалить может... ».
Именно такой экстравагантный случай хочу я отметить сегодня.
 
Дело было в ночь на 24 ноября. В эту ночь на усадьбу полк. Семенова в Немецкой колонии (в 6—7 верстах от Владикавказа) бы¬ло совершено вооруженное нападение, во время которого 4-мя зло¬умышленниками были увезены 4 куля хлебного зерна. Всадников-злоумышленников заметил сторож Семенова, который дал по ним выстрел. Всадники ответили тем же и ускакали по направлению к Владикавказу. Было дано знать об этом ближайшему милицио¬нерскому посту, и за злоумышленниками послана была погоня. Последней, благодаря свежим следам, удалось проследить за злоумышленниками вплоть до Марьинской улицы. Здесь следы, однако, исчезли. Исчезли бы, вероятно, навсегда и сами злоумыш¬ленники, если бы не счастливая случайность: на следующий день недалеко от места преступления была найдена утерянная одним из злоумышленников папаха, на красной подкладке которой ока¬залась написанной фамилия ее владельца, казака С. М. Дальней¬шие розыски, само собой, не представили уже никаких затруднений.
Разумеется, случай этот должен значительно повлиять на наши предубежденные умы и значительно же поколебать нашу уве¬ренность, что во всем и везде нужно «искать туземца». Но, увы, мы ни на минуту не сомневаемся, что это будет лишь временно: пройдет неделя, другая, и мы снова с диким упрямством будем твердить на каждом шагу:
— Ну, конечно, это дело рук ингушей!
Такова уж сила традиции!

Ill
Нечто о кавказских разбоях

В прошлом письме я мимоходом упомянул о традиционной замашке нашей во всем и всегда винить туземца, хотя в 50 случа¬ях на сто он и сном и духом не повинен в тех преступлениях, которые мы ему навязываем. Теперь я позволю себе сказать не¬сколько слов (полной обстоятельности не разрешают размеры газетной статьи) о другом предрассудке, или, вернее, предубеж¬дении: о том взгляде на Кавказ, как на нарочитое гнездо разбоя, который (взгляд) давно уже живет в нашем обществе и от кото¬рого мы, по-видимому, не скоро отделаемся.
Обращали ли вы когда-либо внимание на то, каким тоном наши газеты оповещают о каком-либо разбое на Кавказе? Произошли, до¬пустим, разбойные нападения где-нибудь внутри России (в Ананьев-ском уезде, Донецком бассейне, Киеве), и вы читаете: «На днях там-то имело место разбойное нападение. Напали на дом и т. д.». Но вот речь зашла о разбое на Кавказе, — тон сразу изменяется и получается приблизительно следующее: «Разбои на Кавказе про¬должаются. Снова дерзкое нападение среди бела дня с берданка¬ми наперевес и т. д. ».
Почему же это так? Или действительно Кавказ уже так изоби-
 
лует разбойниками? Ничуть не бывало. Закавказье, пожалуй, да, но собственно Кавказ — нет. Возьмите статистику разбоев внутри России и сравните ее со статистикой тех же разбоев на Кавказе, и от вашего предубеждения, что Кавказ — гнездо разбоев, не оста¬нется и следа: оно рассеется, как дым от слабого дуновения ве¬терка. Возьмите хотя бы Ананьевский уезд (Херсонской губер¬нии) и нашу Терскую область. В первом конокрадство ровно в два раза превышает конокрадство Терской области, и тем не менее о нем никогда и никто не говорит так много, как о нашей области.
И объясняется это чрезвычайно просто: в то время как по отношению Ананьевского уезда мы выдвигаем на первый план всяческие экономические и иные факторы, в нашей Терской обла¬сти те же конокрадства относятся исключительно за счет сугубой и нарочитой преступности; но, а понятно: раз дело в преступно¬сти, а не в экономических неурядицах и неустройствах, то и покри¬чать можно и должно больше.
Словом, повторяется старая-престарая история. Повторяется тысячелетняя история наших предрассудков и предубеждений, которые бог весть как сложились, но которых мы никак изгнать не можем или на изгнание и искоренение которых нам нужны, по крайней мере, столетия...
«Евреи употребляют христианскую кровь». Откуда и как воз¬ник этот тупейший предрассудок, повторяемый в течение несколь¬ких столетий? Мне лично возникновение его представляется чрез¬вычайно простым: какой-то еврей много сотен лет тому назад из мести или звериного остервенения покусился на жизнь или, быть может, лишил жизни ребенка своего личного врага — христиани¬на. Последний поднял крик на весь околоток, а околоток в свою очередь поспешил оповестить об этом событии urbi et orbi4. А как передаются такие события обывателями достаточно известно: муха превращается в курицу, курица вырастает до размеров вола, а вол, в свою очередь, очень спокойно становится слоном. Один зарезанный или убитый мальчик превратился в десяток, из десятка выросла сотня, а там и до обычая употреблять в пищу христиан¬скую кровь — рукой подать. И вот в результате единичный случай омерзительного преступления вменяется в вину целой народности и делается поводом для ожесточенного и бессмысленного гоне¬ния против нее в течение многих и многих веков. Вырастает чудо¬вищно нелепый предрассудок, для искоренения которого требу¬ются сотни, тысячи лет. Да и полно: искоренен ли он даже теперь? Разве и теперь не найдете вы тупоголовых субъектов, упрямо повторяющих эту нелепость и бессмысленно верующих в нее?
Та же глупая история повторяется, говорю я, и с кавказскими разбоями. Когда-то, очень давно, наш туземец, доведенный до отчаяния неравной и непосильной для него борьбой с непрошен¬ными пришельцами, отодвинувшими его в глубь бесплодных су¬ровых гор, пустил в ход против своего врага единственно остав¬шееся в его руках оружие — партизанские набеги. Это назвали разбоем. Прошло много лет — туземец мало-помалу начал успо¬
 
каиваться и, видя, что черт совсем не так страшен, как его малю¬ют, в конце концов стих окончательно. Партизанские набеги прекра¬тились, и жизнь вступила в естественную колею, когда главными и единственными почти факторами противозаконных и противооб¬щественных поступков являются не нарочитая преступность, а чи¬сто экономические или социальные условия, требующие и иного к себе отношения и иного воздействия. Но стоустая молва сделала уже к этому времени свое дело — она успела уже оповестить urbi et orbi, что Кавказ — гнездо разбоев, и мы бессмысленно повто¬ряем этот предрассудок изо дня в день, не давая себе труда поразмышлять над ним, проанализировать его. Вот туда, где тре¬буются самые обычные меры подъема материального благосо¬стояния к устранению социальных неурядиц, идут с твердо выра¬женным и засевшим колом в голове — предрассудком, приходят с репрессиями, в которых давно лишь и без того безотрадное status quo5. Приходят и орудуют по отжившей свой век традиции, по устаревшему шаблону. А на помощь предрассудку и преду¬беждению являются тысячи добровольцев, действующих отчасти «выгоды и корысти ради», отчасти же по свойственному россия¬нину легкомыслию, побуждающему его не над чем серьезно не думать, все принимать на веру и беспечно повторять всякую не¬лепость и глупость, не задумываясь ни на минуту, не останавлива¬ясь над ней и получается...
Ах, какая колоссальная, какая ужасная несправедливость по¬лучается здесь!
И самое скверное, что этой несправедливости не видно конца, что она живет уже давно и что — не трудно предвидеть — прожи¬вет она еще много, очень много лет. Самое скверное, что кричи об этом до хрипоты, распинайся до изнеможения, — мы все же еще долго, долго с легкомыслием кисейного существа будем бессмысленно и тупо повторять: «Ах, Кавказ... ах, это — гнездо разбойников! » И повторяя это, будем применять к этому «гнез¬ду» одни только репрессии, твердо уверенные и убежденные, что иных мер по отношению к нему и быть не может... Старая это история, старая и скверная!

IV

И прежде, и теперь.

Вот уже несколько десятков лет как Кавказ стал страной курь¬езов, анекдотов и — абреков. С легкой руки Марлинского,6 от¬крывшего Аммалат-бека. Народилась литература так называемых «кавказских» рассказов, в которых воспеваются доблести черке¬сов, где герои статны, высоки, красивы, безумно храбры и отча¬янно великодушны, где есть и слава, и жгучесть, и страсть, и... нет, разве, одной лишь правды. Эти рассказы, литературная цена которым грош, истопили в своей массе все, что было написано
 
правдивого о Кавказе, воспитали несколько поколений россиян на мысли, что Кавказ прежде всего «интересен», и подготовили со¬бой почву для той реакции, которая выразилась в современном взгляде большинства русских на Кавказ и его обитателей. «Черкесы» вдруг исчезли, и ничего о них не слыхать. Их заменили «ингуши», «осетины», «чеченцы»« и появилась новая национальность — «татар¬ва». «Черкес» был великодушен и храбр, «ингуш» стал разбойни¬ком, и не разбойником-джентльменом (что было бы опять-таки «бла¬городно»), а разбойником-промышленником, заурядным вориш¬кой. Как трудно было раньше понять, что за создание черкес, так непонятен стал и ингуш, вся цель существования которого — грабеж, убийство. Впрочем, есть одна попытка аргументировать «ингуша». Автор, из числа проживающих в туземной среде десятки лет, облив помоями один из народцев Терской области, говорит: «Они ненор¬мальны. Они не знают, что такое добро и зло. Чувства эти (добро и пр.) в своей абстракции им не известны». Не правда ли, хорошо?
Целые тома написаны о причинах разбоев на Кавказе. Те, кото¬рые их пишут, живут обыкновенно в Петербурге, и из кабинетов все кажется им так просто и так легко. «Время сентиментально¬сти, — говорят они, — прошло. Нужны меры строгости». Строгость же понимается различно: одни советуют не препятствовать и даже до известной степени способствовать туземцам в эмиграции в Турцию 7; по мнению других, необходимо перевешать сотню-дру-гую головорезов; а один дошел даже до того, что серьезно ре¬комендует переселить всех туземцев огулом в среднеазиатские пустыни: «там они скорее вымрут»8.
Во всех этих проектах туземец играет роль какого-то не то неодушевленного предмета, не то ядовитого животного, с которым всякий может поступить по своему усмотрению. Человеческие чувства в нем и применительно к нему не существуют. Отец, семья и дети — для него пустые слова, «добро и зло в своей абстракции ему неизвестны». Он режет, грабит, ворует, и в грабеже — его жизнь, и нет конца его кровожадности и необузданности.
А где-то там, далеко в горах, в ущельях, трущобах, копошат¬ся те, «абреки», обезвредить которых столь необходимо. Они рождаются на своих клочках, носят в корзинах на высоту несколь¬ких сот, нередко тысяч, футов землю, перебирают ее руками, орошают водой, проведенной за несколько верст, и все для того, чтобы посеять хлеб, которого хватит им едва на 3 месяца. Их жизнь примитивна, обстановка грязна, сами они забиты, запуганы и недоверчивы. Слово «школа» почти не существует на их языках, да и боятся они ее. Немногие из них доверили ей своих сыновей и — потеряли их; одни носят теперь с гордостью погоны где-то дале¬ко, в «России», другие — вернулись, но... лучше бы они не воз¬вращались совсем. Зачем аулу отбросы города с их культурой водки, праздности и разгула?
Кучка ребят подрастает у них на глазах. Но что ждет их? Жизнь дикаря, бессловесного, как их отцов, то же прозябание, тот же мрак, то же невежество и еще большая нужда?!
 
Вот маленький уголок того, что называется у нас «туземным во¬просом». Ближе всего касается он, конечно, Кавказа, но и русским, быть может, не безынтересно будет узнать кое-что о жизни того жупела-чеченца, которым чуть ли не с детства его пугали и в котором за маской «черкеса» и «ингуша» отучили видеть человека.

V
Какое нам дело?
Мой коллега г. Шаханов-Джанхотов совершенно прав: за «ин-гушем», «чеченцем», за жупелом-туземцем вообще, мы не мо¬жем разглядеть человека, которому присущи те же потребности, те же страсти, недостатки и достоинства, в котором сидит тот же зверь-человек и тот же душа-человек, что и в нас, благодушных россиянах. Мы не могли разглядеть всего этого тогда, когда иде¬ализировали туземца, окружая его ореолом героя, — не можем разглядеть его и теперь, когда превратили того же туземца в сплошного разбойника с сугубо преступными — и только преступ¬ными — задатками и наклонностями. Сказав себе раз и навсегда, что «туземец — разбойник и только разбойник» мы уже реши¬тельно на все остальное закрываем глаза. Какое, например, нам дело до того, что этот туземец загнан куда-то в суровые горы, где каждый кусок черствого хлеба достается ему во сто раз тя¬желее и труднее, чем даже нашему горемычному крестьянину? Какое нам дело до того, что и этих черствых кусков у него еле-еле хватает на полгода? Какое нам дело, что до сих пор он не наделен землей даже в таком количестве, которого хватало бы на собственное только пропитание, не говоря уже о семье? Какое нам дело, что взамен этой земли мы наделяем его постоями, натуральными повинностями, караулами и т. п., вконец подрыва¬ющими его маленькое-маленькое благосостояньице, созданное и создаваемое трудами собственных рук и в течение многих лет? Какое нам дело до того, что лишенный всяких просветительных учреждений, он коснеет в полнейшем невежестве, окружен бес¬просветным мраком всяческих суеверий; что он никогда не слы¬хал о любви, а главное, никогда не видел ее со стороны тех, кто пришел к нему, непрошенный и незваный, уверяя, что единствен¬ная цель этого прихода — научить его, темного туземца, как нуж¬но жить? Какое нам дело до того, что, напротив, до сих пор он, этот загнанный и голодающий туземец, вместо обещанной любви встречает в нас одно лишь презрение и даже — что греха таить! — неприязнь и озлобление? Какое нам дело и до того, что все эти «нам дела нет», по существу, и являются главнейшими фактора¬ми, важнейшими побудительными причинами того отчуждения и той неприязни к нам со стороны туземца, на которые мы так склонны жаловаться и сетовать? Нам нет и не было до всего этого никакого дела. Избалованные судьбой, сытые и напоенные, мы
-—с    J-   269 ч   
 
даже и представить себе не можем надлежащим образом, что такое муки настоящего неподдельного голода, голода физиче¬ского и духовного, и к ним, этим физически и духовно вечно голодным туземцам, с легким сердцем и чисто кисейным легко¬мыслием применяем ту же мерку сурового порицания за про¬ступки против общественной морали, какою мы привыкли мерить такие же проступки со стороны лиц, физически и духовно одина¬ково с нами насыщенных и напоенных.
«Ах, туземец — вор. Какой ужас, какое безобразие! Надо во что бы то ни стало положить этому конец». И мы начинаем класть «конец» рядом самых суровых репрессий, совершенно упуская из виду, что никакие репрессии не действительны там, где преж¬де всего требуется кусок хлеба. «Ах, туземец — разбойник. Какой ужас, какое безобразие! И это накануне двадцатого века, когда... и т. д. Нет, надо во что бы то ни стало положить этому конец!» И снова на сцену появляются сугубо суровые репрессии, и мы снова забываем, что эти репрессии ни к чему хорошему привести не могут, так как нужны здесь не они, а нужно поднятие нравственного уровня загнанного, невежественного туземца, нуж¬ны школы, нужны просветительные учреждения. «Ах, туземец питает к нам ненависть, озлобление. Какой ужас, какое безобра¬зие! Надо во что бы то ни стало положить этому конец!» И в третий, девятый, в сотый раз выдвигаем на первый план все те же репрессии, все тот же мощный кулак, искренне убежденные и уверенные, что в нем-то и спасение от всех этих «бед». И мы в третий, в десятый, в сотый раз забываем, что сами-то мы и вино¬ваты в том, что туземец питает к нам ненависть и озлобление, ибо всегда приходили и приходим к нему не с любовью, с миром, а с той же, так озлобляющей нас, ненавистью.
И странное, право, дело: почему-то мы очень легко понима¬ем, что, дразня собак, мы неминуемо добьемся того, что они кинутся на нас и отомстят за себя. Тут же, когда дело идет о человеке, мы окончательно слепнем, теряем всякую способность мыслить и рассуждать и искренне изумляемся, что систематиче¬ски затравливаемый нами субъект почему-то не считает нужным лизать бьющую его руку.
Да, должно сознаться, мы умеем быть «логичными»!

VI
Две свадьбы
* Буза — род браги из проса. ** Кобуз — музыкальный инструмент. ***Къанлы — кровная месть.
18 Заказ № 84

Я помню один рассказ, слышанный мною много лет тому назад. Когда-то давным-давно в ауле в горах был большой праздник.
 
Сотни джигитов съехались на него, буза* лилась рекой, танцы не пре¬кращались с утра до вечера. Девушки в шелковых платьях, в се¬ребре и золоте сменяли одна другую, джигиты состязались в ловко¬сти и удали, плясали без устали свой старый, заветный танец. И це¬лый день звучал кобуз** и раздавалось дружное хлопанье в ладоши.
Девушки жались робко к стене, не смея поднять глаз и, изред¬ка только шепчась с соседкой. Джигиты толпились в кучке, весе¬ло болтая и рассеянно следя за танцами. Вдруг они вздрогнули и смолкли: все видели, как высокий черный горец в белой папахе подмигнул танцевавшей с ним девушке, как та смутилась, на се¬кунду остановилась, а затем почти бегом бросилась к подругам. Только момент длилось молчание. Затем раздался чей-то крик, и из толпы ринулся брат оскорбленной. Еще момент — и два тела барахтались на земле в крови. И возникла канлы***, и много лет два рода враждовали друг с другом, и лилась кровь, и гибли жиз¬ни, смывая позор всеми забытой девушки.
Время прошло — и многое дикое, необузданное, бесчеловеч¬ное исчезло, уступая место гуманности. Нет больше кровной враж¬ды, «канлы» стала встречаться все реже, и поняли люди, что убий¬ство — всегда преступление...
Снова свадьба в ауле, много молодежи съехалось на нее. Аул велик, лежит в полуверсте от русского местечка, есть в нем лав¬ки, русские дома и слышится порой русская речь. Хозяин ни на секунду не может посидеть на месте, поминутно выбегает за ворота и смотрит на дорогу: уже 6 часов, а их все нет и нет.
Наконец, они приехали: два офицера, молоденькие, безусые, только что выпущенные со школьной скамьи «на Кавказ», три дамы и полковник. Хозяин не знает, как их занять, чем угостить, и бега¬ет от одного к другому. Их устроили на балконе, появился само¬вар, сыр, масло и даже печенье. Два сына хозяина, не отступая, угощали, и скоро все приняло обычную физиономию в ауле. Полковник, видимо, скучал, дамы занялись собой, юнцы, позабыв все на свете, следили за лихой лезгинкой и топали в такт ногой.
...Снова играет кобуз и слышатся дружные удары ладоней. Смеются девушки; шум, крики, смеются джигиты. Некоторые из них подходят перекинуться словечком с офицерами и, пока они говорят, видно, что обе стороны довольны друг другом: одна знакомством со столь важными лицами, другая — своею близостью к «настоящим черкесам».
—    Тебе какая нравится? — спрашивают одного из подпоручи¬ков, чрезвычайно усердно поглядывающего на толпу девушек, откуда слышится поминутно шепот и хихиканье.
—    Вот эта,— говорит тот, кивая головой на одну из них, — в красном бешмете.
—    А! Это моя сестра!.. — говорит один из джигитов и, вернув¬шись спустя некоторое время, добавляет: — Я спросил ее. Ты ей тоже нравишься!
Офицер краснеет: «А я слышал, что они строги, что женщин держат взаперти! Ничуть не бывало, даже, пожалуй, слишком
 
вольно. Брат — и вдруг...» — думает он.
Вечерняя темнота окутывает небо, синие горы подернулись дым¬кой и тонут в мраке тихой южной ночи. Кобуз, то замирая, то с новой силой выводя свою старинную мелодию, говорит о чем-то далеком, прошлом и невозвратном. Танцы прекратились, девушки притих¬ли, все смолкли и жадно впились в эти грустные, заунывные звуки.
О чем они говорят?

VII
Новые веяния крепнут...

Помнится, в одном из первых своих писем мы отмечали, что со вступлением в управление Терской областью нового начальни¬ка ген.-майора Толстова здесь на первых же порах потянуло «но¬вым курсом», почувствовались «новые веяния».
Однако в то время новый курс и новые веяния лишь намеча¬лись — их можно было лишь чувствовать, вернее, предугадывать по некоторым случайным признакам.
Теперь в них уже нельзя сомневаться: теперь мы можем с удовольствием констатировать, что «новый курс» вошел уже в нашу жизнь и из области предположений перешел в область ре¬альных фактов.
Население Терской области как бы проснулось от тяжелого десятилетнего сна, полного давящих и пугающих кошмаров, и бодро заглядывает вперед, где неожиданно появились новые светлые перспективы, зажглась новая заря.
«Новый курс» виден везде, заметен на каждом шагу. Загляни¬те в любое бюрократическое учреждение, и вас поразит резкая перемена в обращении с вами. Кто бы вы ни были, вы почувству¬ете себя человеком с известными правами, вы поймете, что с вами считаются, вас признают; вчерашний Юпитер 9, к которому вы не смели приблизиться, сегодня любезен с вами, выслушивает вас, входит даже в ваши нужды.
«Новый курс» резко сказался даже на нашем официальном органе — «Терских областных ведомостях». Проповедь нетерпи¬мости и крайнего шовинизма, травля туземца и инородца, вооб¬ще, незаметно исчезли куда-то, и вы с удивлением на тех же столбцах, где встречали раньше призыв к ненависти и вражде, теперь читаете откровенные признания в прошлых ошибках и ув¬лечениях, призыв к изучению туземной жизни, «совершенно в сущности нам не известной» и т. д. (Терские ведомости, 1900, № 1).
Словом, новый курс, новые веяния крепнут и все более при¬учают население к тому, о чем оно даже помышлять не могло.
Еще лишь вчера могли ли вы представить себе туземца, смело направляющегося «во дворец» (дом начальника области) «за прав¬дой»? А между тем теперь вы видите сотни таких туземцев, без страха и почти с полной уверенностью стучащихся в эти двери.
 
И они не обманываются в своих ожиданиях: их принимают, их выслушивают и, по их словам, они находят ту «правду», которую ищут там.
Особенно резко заметен «новый курс» по отношению к адми¬нистративно-высланным по закону 1893 года10. Высылались они по произволу старшин, мелких административных единиц. По пер¬вому заявлению любого старшины об их неблагонадежности, по первой прихоти мелкого администратора, им приходилось оставлять насиженные места, бросать хозяйства и перебираться в сосед¬ние — Кубанскую область, Ставропольскую губ. и пр. С появлени¬ем нового курса все они теперь потянулись назад — на родину. Чуть ли не ежедневно являются они к ген.-майору Толстову, кото¬рый выслушивает их, приказывает запастись приговорами обществ и обнадеживает, что при отсутствии каких-либо препятствий с этой стороны, они получат возможность возвратиться в свою среду на родные пепелища.
И послушайте, с каким захлебывающим восторгом рассказы¬вают они об этом своим кунакам-односельчанам и с каким жад¬ным вниманием последние слушают их!
Загляните в любой аул, в любое селение — и везде вы услыши¬те одни и те же речи, одни и те же рассказы. Везде вы увидите одни и те же радостные, даже несколько торжественные лица, без слов говорящие о той радости, которую принес с собой насе¬лению «новый курс». На всех устах одно и то же имя, которое произносится с уважением, любовью и благодарностью.
Мы никогда не пели никому дифирамбов, мы никогда не вску-ривали никому фимиама, но теперь, выслушивая сотни рассказов о новом курсе, наблюдая сотни радостных, восторженных лиц, мы, невольно как-то, поддаемся общему настроению...
Чувствуешь, что в застоявшуюся жизнь влилась свежая струя, видишь, что струя эта растет и ширится...
Пожелаем же от души, чтоб она выросла и расширилась в реку, в море, которые захватили бы всю нашу область, в которых нашли бы успокоение и исцеление все наши язвы.

ПАМЯТИ В. Н. ГРАММАТИКОВА
23 ноября в Нальчике скончался от чахотки врач Василий Нико¬лаевич Грамматиков.
Долго не изгладится память о покойном в Нальчикском окру¬ге. Это была какая-то кипучая натура, вечно чем-нибудь занятая, над чем-нибудь бьющаяся. В 40 с лишком лет В. Н. увлекался так, как в наши дни увлекаются редко 20-летние юноши. То он носился со своей фотографией, делая снимки Кабарды и гор, и на сним¬ках читая чуть ли не целые лекции, то говорил о своем сочинении «Горские общества Кабарды», которое думал представить в об¬ширных размерах, вроде знаменитого исследования Букеевской
орды1.
 
Последнее время В. Н. заинтересовала разница между типом горцев-таубиев2 и простых горцев, и он усиленно занялся антро¬пологическими исследованиями, думая найти таким путем ключ к загадке происхождения таубиев, как элемента прошлого. В меди¬цине Вас. Ник. был таким же, как и во всем остальном, нередко скитался неделями по горам, из общества в общество, укоряя фельдшеров и старшин в бездействии, убеждая население не скры¬вать болезней и относиться с большим доверием к нему и его науке. Страстность, горячность, вносимые им в каждое дело, порождали о нем в туземной среде немало курьезных рассказов, но вместе с тем туземец-дикарь чувствовал инстинктом, что это человек действительно к нему расположенный, и шел охотно со своими болезнями и недугами в знакомую всей Кабарде квартиру «дохтура» в Нальчике.
Вечная тебе память, добрый человек, за твою отзывчивость, за сердечность, с которой относился к нам, и за искреннее жела¬ние помочь в борьбе с мраком и невежеством аульной жизни.
ЭМАНСИПАЦИЯ МУСУЛЬМАНСКОЙ ЖЕНЩИНЫ

Наша анкета

Беседа с Шахановым.
По существу «анкетных вопросов» в беседе с нашим сотруд¬ником Б. А. Шаханов сказал:
—    Я не могу вам сказать, какое положение женщина занимает в мусульманском мире вообще. Не считаю себя также вправе говорить и о мусульманской женщине в Терской области. Я знаю лишь быт кабардинской женщины.
Всматриваясь в настоящее положение кабардинской женщи¬ны, я не решился бы сказать, что наша женщина занимает поло¬жение рабыни, или приниженной в обществе и в семье. В семье, например, наша женщина занимает куда почетнее место, нежели христианка, что можно подтвердить фактами. Жизнь кабардин¬цев регламентируется целым кодексом дедовских обычаев. По общему этикету, у нас женщина считается старше мужчин, неза¬висимо от ее возраста и положения.
Все же я бы не назвал кабардинцев противниками женского образования, если бы школы устраивались на местах. В города же посылать дочерей для образования подавляющее большин¬ство кабардинцев не согласится, придерживаясь опять-таки обы¬чаев. Кабардинцы переживают переходное время. Теперь стол¬кнулись два мира: старый, отживающий мир понятий, регламенти¬рующийся обычаями, и новое культурное течение. И кабардинцы пока еще не разобрались — стоит ли давать дочерям образование.
—    Скажите, а возможна ли деятельность членов общества женщин-мусульманок в аулах, в виде чтения лекций. И вообще деятельность просветительного характера среди женщин?
—    Нет, немыслима, — ответил нам собеседник. — И немыслима
 
такая деятельность из-за церемоний. Обычаи у нас так чтутся, что их изменить не так-то легко. Допустим, что в аул явился бы лектор. Его, конечно, угостили бы в кунацкой, если угодно, со¬звали бы девушек, устроили веселье: пение, пляски. Даже пред¬ставили бы хозяйке. Но лекция... Лекция прямо-таки не вяжется с представлением о церемониальности. Ну, пришли бы женщины в аудиторию, начали бы распределять места по положению и т. д.
Да и вообще я не могу никак себе представить в нашем ауле лекцию для женщин. Я не сомневаюсь, что всякая малограмотная кабардинка пошла бы навстречу начинаниям общества мусуль¬манских женщин, но общая работа едва ли бы удалась. У нас иные люди и иные взгляды на все. Вот вы возьмите хотя бы такое явление: у многих народностей Кавказа обычным явлением счита¬ется участие девушек в торговле на базарах и в других внедомаш-них работах. У нас этого нет.
—    А чем это объясняется? — поинтересовались мы. — Не эконо¬мическими ли причинами?
—    Отчасти да, — ответил г. Шаханов. — Кабардинцы живут в относительном достатке, а затем, просто, согласно обычаев, женщина не допускается к исполнению физически трудных работ.
—    А играет ли кабардинская женщина какую-либо роль при решении общественных вопросов?
—    Все общественные дела у нас решаются мужчинами на схо¬дах. Причем доминирующая роль принадлежит наипочтеннейше¬му и наистарейшему. Усмотрением наипочтеннейшего решаются вопросы даже в том случае, если бы он высказался против боль¬шинства, — в заключение беседы сказал Шаханов. (Продол. след.)1.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ГОРСКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ

Можно сказать с уверенностью, что среди народов, населяю¬щих Российскую империю, в настоящее время наихудшее поло¬жение во всех отношениях занимают Горцы Кавказа. Всякому, кому приходилось ездить по аулам и знакомиться с условиями, в которых протекает жизнь Горцев, известно, что Горцы лишены всех тех благ, без которых в наше время немыслима даже мало-маль¬ски нормальная человеческая жизнь. Так, например, фактически все Горцы Кавказа — Терской и Дагестанской, Кубанской обла¬стей — лишены помощи медицинской, агрономической, юридиче¬ской; народное образование или отсутствует совершенно, или там, где оно есть, поставлено отвратительно; пути сообщения находятся почти в таком же состоянии, в каком они находились полстолетия тому назад, во времена покорения Кавказа. Народное невежество, темнота и бедность не убывают... О фабрично-заводской про¬мышленности не приходится и говорить, так как ее здесь нет совер¬шенно; даже известные всему миру кустари Дагестана и Кабарды (бурки, седла) еще и теперь находятся в первобытных условиях.
Между тем вопрос о малоземелье уже надвигается со своими
-^Е    !- 275 ч   
 
грозными последствиями, и нет никакого сомнения, что в силу особых местных условий ему суждено здесь принять одну из наи¬более острых форм, какие только нам известны из истории наро¬дов. Такова в кратких чертах общая картина современного поло¬жения Кавказских Горских племен.
А что же делает Горская интеллигенция и есть ли вообще та¬ковая? Отвечая на этот вопрос, по справедливости, мы должны сказать: «К сожалению, теперь она есть... но она у нас отличает¬ся от интеллигенции, какие только существуют на земном шаре... »
Всем и каждому известно, что чем интеллигентнее и культур¬нее (в лучшем смысле) человек, тем сильнее развита у него чут¬кость, тем сильнее и острее он чувствует всякого рода неспра¬ведливость и насилие, тем сильнее и энергичнее он протестует против обидного для себя отношения. Только животное или чело¬век, рожденный с рабской душой, не разборчив и легко мирится со всяким положением.
С другой стороны, известно также, что все крупные народы стремятся поглотить мелкие, а последние, как и всякое живое существо в природе, имея Богом данное ему право на существо¬вание и на самозащиту, борются за свое сохранение. Чем куль¬турнее маленький народ, тем интеллигентнее каждый член его в отдельности, чем сильнее развито у него чувство справедливости, любовь к свободе и презрение к насилию, тем сильнее вооружа¬ется и борется он за свое существование и за свои права.
Между национализмом народов крупных, господствующих, и мелких, подчиненных, разница огромная и разница эта заключа¬ется прежде всего в том, что для господствующих народов не существует со стороны мелких подчиненных народов опасности быть поглощенным; затем господствующий народ пользуется в госу¬дарстве, сравнительно с подчиненными народами, наибольшими правами, следовательно, и наилучшим положением. Пусть преж¬де откажется от национализма большой господствующий народ, — потом откажется от своего национализма и маленький народ.
Вот основания и причины, которые заставляют интеллигенцию мелких, порабощенных народов быть узкими националистами и становиться на защиту интересов своего родного слабого малень¬кого народа (да оно и естественно: человеку свойственно стано¬виться всегда на сторону слабейшего и обиженного). Примерами для нас являются интеллигентные поляки, финляндцы, армяне, ав¬стрийские и балканские славяне. Интеллигенция перечисленных народов, работая не покладая рук, создавая для народа целый ряд всевозможных полезных культурных обществ, как то: про¬светительных, сельскохозяйственных, экономических, кредитных и прочих кооперативов, объединяя и сплачивая между собою под флагами перечисленных обществ всех способных членов обще¬ства, успела завоевать себе мировую симпатию и уважение.
Наша же Горская интеллигенция вышла какая-то неудачная, ее никчемная отличительная черта — это беспомощность ее, абсо¬лютная неспособность заниматься народной общественной твор-
 
ческой деятельностью. Она производит впечатление чего-то не¬доконченного, недоразвившегося. На днях один из молодых наших юристов из горцев с университетским образованием жаловался мне: «У моей кабардинской кобылы ингуши стащили хвост! Один из чиновников областного правления мне сказал, что следует по¬дать в областное Правление прошение, просить собрать всех ин¬гушских кобыл и осмотреть у них хвосты. Конечно, таким обра¬зом можно было бы найти хвост моей кобылы, но ведь у меня на это нет времени... Я никогда не вступлю ни в какое культурное общество, где будут состоять членами ингуш или чеченец». Дру¬гой подобный же адвокат на одном из собраний воскликнул: «Мы с оружием в руках будем защищать хвосты наших кабардинских кобыл!» Сказал и тут же, говорят, раскаялся, так как ему другие объяснили, что фраза эта носит в себе элементы провокации.
Подождем еще, авось освободимся от мелочности и, не де¬лая различия между отдельными племенами, примемся, наконец, за общее дело — за общую культурную работу.
ГОРСКИЙ СЛОВЕСНЫЙ СУД1

Как известно, в Терской, Дагестанской и Кубанской областях уже 30 лет действует положение о горских словесных судах, со¬ставленное применительно к обычному праву туземцев — адату. Однако практика этих судебных учреждений не оправдала возла¬гавшихся на них надежд, и за этот период времени было обнару¬жено столько вопиющих недостатков, что в высших сферах под¬нят наконец вопрос об упразднении горских судов и о передаче подсудных им дел компетенции мировых судей.
На этот важный вопрос откликнулась и кавказская печать. «Се¬верный Кавказ» в передовой статье 22 мая, признавая, что гор¬ские суды оказались далеко не безупречны, находит, что самое лучшее — предоставить туземцам Кавказа право вести свои дела в общесудебных учреждениях Императора Александра II, включи¬тельно до суда присяжных. Никто, конечно, не станет спорить, что русские суды стоят бесконечно выше туземных народных су¬дов, но вопрос в том, будут ли они также пригодны для туземцев, как оказались пригодны для русских. От учреждения мало требо¬вать, чтобы оно было само по себе хорошо: необходимо еще, чтобы оно находилось в согласии с духом и привычками народа; необходимо, чтобы народ сроднился с известными правовыми понятиями, а только в этом случае и можно ожидать от нового суда благих результатов.
Мы не ошибемся, если скажем, что главная язва горского суда —
это лжесвидетельство, глубоко укоренившееся в нем и дающее
то, что сам народ теряет доверие к своему суду. Вот, например,
один из недавних случаев, сам по себе не выходящий из ряда, но
очень типичный для данного вопроса. В одном из участков Гроз-
ненского округа предстоял разбор дела о краже чеченцем лоша-
ди. Согласно адату этот чеченец должен представить пять при-
    !-   277 ч   
 
сяжников, которые приняли бы присягу в том, что он не совершал кражи. Известно, что если хотя один из присяжников откажется присягнуть в пользу подсудимого, то это уже считается достаточ¬ным основанием для его осуждения. И вот как раз случилось, что один из этих свидетелей отказался присягнуть; тогда подсудимый в виде мести заявил суду, что этот самый свидетель был его со¬участником в краже. Дело было отложено, а при новом разбира¬тельстве подсудимый выставил новых присяжников, подтвердивших соучастие отказавшегося свидетеля, и последний был приговорен к тюремному заключению на 8 месяцев. На беду он еще пропу¬стил срок подачи апелляционной жалобы, потому что представил ее не в ту инстанцию, куда следовало, и ему пришлось отбывать наказание. Вероятно, таких примеров можно привести не один, но для нас не важно их количество: важна самая возможность их, доказывающая, насколько малое уважение питают туземцы к их суду совести.
Однако было бы ошибочно винить в этом самую идею горско¬го суда. Нам кажется, что эти суды лишь наполовину выполняют свое назначение — быть судами народными, и в этом их недоста¬ток. Судьи в них назначаются администрацией. Назначаются, ко¬нечно, лучшие люди, цвет общества, но возможны и ошибки, не¬избежные во всяком человеческом деле; а всякое неудачное назначение, естественно, дает повод судящимся критически отно¬ситься к самому учреждению. Теряется самое драгоценное свой¬ство суда — вера в него, а отсюда недалеко и до лжеприсяги и до взяточничества.
Из настоящего положения возможны только два выхода: или заменить горские суды общими для государства судебными уста¬новлениями, или дать им прежнюю чисто народную организацию. Но не забудем, что для всяких юридических нововведений должна быть готова почва в душе народа, а этого-то и не имеется: наши понятия о праве также чужды туземцу, как нам — адат или шариат. Если мы видим, что население Кавказа быстро ассимилируется с русскими, воспринимает их язык, заводит школы, обращается к мирному труду, то не объясняется ли это тем, что русские в завоеванных областях всегда воздерживались от ломки туземных обычаев, относясь с уважением к их понятиям и привычкам?
* «Сев. Вестн.», 1898, 4. «Индия и ее крестьянин». ** Юм. «О земельных реформах Индии».
Хороший отрицательный пример того, как не следует вести себя в покоренных областях, дают англичане. Нужно сознаться, что нет на свете народа, который высокомернее держал бы себя с покоренными племенами. Гордые своею цивилизацией, англича¬не везде, где только чувствуют себя хозяевами, силою навязыва¬ют английский строй и переделывают учреждения по своему об¬разцу. И вот что мы видим в Индии. Там уголовный кодекс был составлен, по поручению правительства, историком Маколеем. Пренебрегши местным обычным правом, Маколей ввел в этот
 
кодекс все принципы английского уголовного законодательства. Началось полное царство ужаса, говорит он сам, усиленного еще окружавшею их тайною. Все несправедливости прежних угнетате¬лей, как азиатских, так и европейских, казались милостью по срав¬нению с правосудием верховного суда*.
С тех пор много воды утекло, но царство ужаса в Индии и теперь в силе. Бывший секретарь индийского генерал-губернато¬ра Юм делает следующее красноречивое признание: «Каждому знакомому со страною хорошо известно, что ни один из свидете¬лей, вызванных в правительственный суд, по-видимому, не в со¬стоянии сказать правды, между тем как в присутствии своего сель¬ского трибунала, окруженный своими соседями, он обнаруживает такую же неспособность к лжи. Здесь все знают друг друга, и только что свидетель в своих показаниях сколько-нибудь откло¬нится от истины, все присутствующие останавливают его и поды¬мают на смех, напоминая ему, что он не в коронном суде и что здесь это не сойдет»**.
Результат такого пренебрежения обычным правом страны на¬лицо. В то время как Кавказ неизменно идет по пути слияния со своей метрополией (недавно даже турецкие газеты, по словам «Спб. Вед.»2, констатировали прогрессивное обрусение Кавказа), англичане чувствуют себя в Индии такими же чуждыми пришель¬цами, как и сто лет назад, во время господства Ост-Индийской компании. И в то время как под власть России добровольно отда¬ются целые народы и племена, англичане всюду поддерживают свой престиж только силою оружия. Этот пример очень поучителен.


 
След. »

Наши друзья
Будут предприятия - будет и рынок. Лучшие фото с интересными людьми. Астрология хороша и для спорта, и для здоровья. В сексе язык вовсе не лишний. Можно ли положить карты таро в столбик? Искусство кино связано с дизайном и рекламой. У США сломалось шасси.